Но она не могла игнорировать сигналы своего тела.

Они были не просто эмоциональными, они были пугающе химическими, и элементы взяли верх сейчас, электризуя каждую молекулу ее тела. Она чувствовала твердое возбуждение Такера под своими ягодицами, поглаживание его пальцев по волосам становилось все более настойчивым, словно он был вынужден касаться ее любым возможным способом. На что он смотрел? На ее рот? На ее грудь? Полотенце ослабевало с каждым ее глубоким вдохом, соски затвердели, жаждая его внимания. И когда она повернулась у него на коленях, а он зарычал, влага потекла вниз, собираясь между ее бедер.

— Ты трогала себя в ванне, Мэри? — прошептал Такер ей в висок, положив руку на узел ее полотенца. — Ты использовала те пальцы, которыми водишь по моему лицу и цепям, и вместо этого терла ими свой маленький клитор?

— Да.

Это слово вырвалось из нее.

Этот мужчина, говорящий с ней в таких грубых выражениях, был Такером, но это была его сексуально фрустрированная версия. И она была в восторге от этой разницы, елозя ягодицами по его эрекции, когда ей не следовало этого делать. Разве он не говорил ей, что физический контакт между ними ведет только к одностороннему удовольствию? Действительно ли она настолько эгоцентрична?

Почему она не могла перестать искушать его, даже если это было несправедливо?

Потому что она чувствовала его желание. Его потребность. Его отчаяние от нехватки ее. Чувствовал бы он этот сильный голод к ней, если бы для него из этого не вышло ничего хорошего?

Это не имело смысла.

Но смысл не имел значения в этот момент, значение имело только прикосновение к Такеру.

Быть обласканной в ответ. Потушить огонь, который разгорался и разгорался внутри нее.

Мэри выгнула спину и извернулась, ослабляя полотенце, насколько это было возможно без помощи рук. Нет, они были заняты, вцепившись в воротник Такера, пытаясь притянуть его рот вниз для поцелуя. Почему он не хотел целовать ее? Неужели он не видел, что в противном случае она умрет?

— Такер.

Похоть поднялась, словно молот, и нанесла чувственный удар, ее интимные мышцы болезненно сжались.

— О, пожалуйста. Пожалуйста.

Наконец, их рты слились, языки вторглись без предисловий, и она повернулась на его больших коленях, срывая полотенце и пытаясь оседлать его. Нуждаясь в трении между бедер, нуждаясь в этом сейчас. Сейчас.

В вихре движений ее бросили на мягкую поверхность. Лицом вверх.

Кровать. Элвис.

Даже без звучащей песни она могла слышать нежные ноты мелодии, наложенные на неглубокие всхлипы ее дыхания, на стук ее сердца. А затем ладонь Такера провела по центру ее обнаженного тела, между грудей, по животу, остановившись в месте соединения ее бедер, где он сжал ее секс с чувством собственника.

— Вся разгоряченная и взволнованная, не так ли? — Его губы припадали к ее соскам, по одному, приводя ее нервные окончания в неистовство от восторга. — Я сделаю тебе лучше, Мэри. Это то, что тебе нужно, и я закончил бороться. Я буду держать тебя удовлетворенной в этой поездке, потому что это моя вина. Каким-то образом я причиняю тебе это, и я сойду с ума, если ты продолжишь нуждаться во мне без удовлетворения. Но Боже, милая, должны быть правила, хорошо?

— Какие?

Его открытый рот опустился к ее шее, и он шумно втянул воздух.

— Я не могу пить твою кровь.

Пить твою кровь. Одно лишь это предложение вызвало волну тоски в Мэри, закручивая ее внутренности, как штопор. Я не могу удовлетворить его похоть, но я могу утолить его жажду.

Не задумываясь о последствиях, Мэри обхватила его поясницу ногами и прошептала ему на ухо:

— Почему нет?

Почему нет?

Почему он не может пить из Мэри?

Его пара была обнажена — самое великолепное создание на планете с ее сияющей кожей, податливым телом и влажной, чудесной женственностью, — а от него ожидали, что его мысли будут иметь смысл?

С ее сладкими бедрами, примостившимися на его тазе, и мягкостью ее киски, приветствующей его твердость, как давно потерянного любовника, он не мог сразу вспомнить ответ на ее вопрос. По крайней мере, не сразу. Но ответ вернулся с оглушительной силой, когда он почувствовал характерное покалывание в деснах, дававшее понять: его клыки вот-вот пробьются наружу. Готовые испить то, что должно быть самой сладкой кровью на этой земле.

Он уже решил, что не может сказать Мэри правду. Пить из своей пары означало либо рабство для нее, либо верную смерть для него. Но что сказать ей вместо этого?

Придется ограничиться полуправдой.

— Я не пью из живых существ, — прохрипел он. — Никогда этого не делал. И не собираюсь начинать сейчас.

Она, казалось, приняла это, хотя была разочарована — и черт возьми, это разочарование жгло его заживо. Мэри хотела, чтобы это произошло, и это делало его вдвое более алчным.

— Ты не х-хочешь распробовать вкус? — заикаясь, спросила она.

Ах, милая, ты даже не представляешь.

— Верно.

Ее маленькие руки запутались в его цепях, и раньше они никогда не ощущались как часть его самого, но теперь — да. Золото, впивающееся в затылок, в сочетании с жадным выражением ее лица и напряжением гибких женских бедер действовало как сжимающийся кулак вокруг члена Такера. И они сорвались в горячий, жадный поцелуй, который вспыхнул, как огонь, на который плеснули бензин.

Она мурлыкала каждый раз, когда их языки соприкасались, искры ее сияния пьяно сталкивались друг с другом, ее бедра взлетали, чтобы соблазнить его, пальцы впивались в кожу. Они раскачивались и терлись друг о друга, не имея никакого плана, желая лишь стать как можно ближе, почувствовать всё — но это было опасно. Без правил, без плана, Такер собирался расстегнуть ширинку и трахнуть эту прекрасную девушку, которая звала его на неземном уровне. Которая тащила его жалкую душу за собой, словно она была привязана на поводке.

Каждый раз, когда он подавался навстречу ей, а его член наливался все большей срочностью, обладание своей парой становилось реальной возможностью. Но он не мог этого сделать. Не мог. У него не было той силы воли, которая понадобилась бы, чтобы лишить Мэри девственности, пустить корни внутри ее тела… и удержаться от того, чтобы не попробовать ее крови.

Попробовать. Точно.

Он рисковал обескровить ее.

Такер растворился в этом притягательном мурлыканье ее рта, жадно переплетая их языки, и был удивлен, обнаружив, что Мэри тянет за подол его рубашки. Пытается снять ее?

Его застенчивость привела к перетягиванию каната: Мэри изо всех сил пыталась избавить его от одежды, а Такер пытался прикрыть живот.

— Я хочу чувствовать тебя кожей к коже, — пожаловалась она, дыша ему в губы.

Рубашка полетела прочь. Потому что, если Мэри чего-то хотела, она это получала. Несмотря на то что он ненавидел свое тело или хотел, чтобы его фигура была меньше похожа на Дэвида Харбора времен «Очень странных дел» и больше на Райана Рейнольдса времен чего угодно.

— Я знаю, о чем ты думаешь, когда в твоем распоряжении столько мужского мяса. Ты никогда еще так сильно не желала иметь зрение. Скажу тебе, на меня стоит посмотреть…

Мэри прижала палец к его губам, заставив его замолчать.

— Доверься мне, я знаю, чего хочу. Каждый дюйм тебя. На каждом дюйме меня.

То, что Мэри вслух озвучила его неуверенность, разрушило еще один барьер между ними, и вот он — обнаженный. Человек, который не желает ничего, кроме как поклоняться женщине. Тот факт, что эта слепая фея видела его лучше, чем кто-либо зрячий, заставил его дрожать еще сильнее. От голода, от преклонения, от похоти и благодарности.

— Мэри… — простонал он, проникая языком в ее рот, отстраняясь с шипением, когда ее ногти вонзились в волосы на его груди и полоснули вниз, к животу. В ее горле зародился всхлип, пока она пыталась расстегнуть его джинсы. — Нет, нет. Их нужно оставить.