Я тяну к нему руки. Он хмурится — не время для нежностей. Убираю руки.

— Все будет хорошо, Андрей, обещаю, — произношу устало.

Горский выдыхает. Склоняется ко мне и нежно целует в губы.

— Ты — мое самое большое сокровище, Тася, — произносит ласково, и я улыбаюсь.

— Сейчас разбужу Дашу, ты пока понежься в постели, — он улыбается мне в ответ.

Я киваю и ныряю под одеяло. Хочу расслабиться, но не могу. Гадкое ощущение, что Вятич знает, где я, и следит за каждым моим шагом, не дает мне покоя.

Водитель гонит машину обратно в усадьбу.

Судя по видеообзору и сообщению от управляющего, кто-то проник в погреб и загубил целую партию коллекционного вина.

Я нервничаю. Код от двери, за которой хранится вино, знает ограниченное количество лиц. А значит, кто-то нас предал.

«Конечно же, Кира», — сокрушаюсь мысленно.

«Смородина, Смородина, ну, как ты могла предать наше предприятие? Я ведь тебе платил в два раза больше, чем платят обычно в таких организациях… То, что не сложилось у нас — так бывает. Неужели ты действительно меня предала? Лучшая сотрудница, моя правая рука здесь, в Новороссийске…»

Вот и ворота усадьбы. Охранник отпирает мне калитку.

— Андрей Дмитриевич, управляющий ждет вас в погребе, — сообщает с тревогой.

Я тороплюсь. Почти бегу по дорожке в сторону завода.

В погребе пол залит дорогим вином. Целая партия коллекционного вина уничтожена. Бутылки просто рассекли напополам. У вина нет шансов, там мелкие осколки. Оно просто медленно льется на пол.

— Андрей Дмитриевич, кто-то открыл ночью погреб… — управляющий и еще два наших сотрудника бледны и напуганы.

С ними бухгалтер Элеонора Кисленко, ее подняли ни свет ни заря.

— Андрей Дмитриевич, тут убытка не меньше, чем на миллион, — констатирует итог катастрофы.

Я растерянно осматриваюсь по сторонам. Ноги по щиколотку в вине, запах стоит такой, что кружится голова.

Провожу по лицу рукой.

— Немедленно усильте охрану, — отдаю распоряжение управляющему. — И вызывайте полицию, пусть работают. Надо выяснить, кто нас предал.

Те кивают. Они на что угодно готовы, лишь бы не нести ответственности.

Я медленно выбираюсь на свежий воздух. Вокруг красота. Безмятежность. Солнце еще не жарит, ласково поглаживает виноградники. Предгорье подернуто дымкой. Воздух настолько прозрачен и чист, что хочется вдыхать его снова и снова.

Я с тоской смотрю на свое наследие, а в уме подсчитываю убытки. Партия, которую испортили, должна была уйти в магазины сегодня утром. Коллекционное вино — это сложные и затратные технологии изготовления. В общем, попали мы с вином.

— Вятич, сука! — цежу сквозь зубы. Вот она, расплата за Таисию. С тыла зашел, сволочь. Мы ждали подвоха на фестивале, а он пробрался к нам на завод.

Понятно, кто меня предал. Тут и полиция не требуется.

«Кира, ты уволена», — произношу мысленно приговор, сцепив зубы от досады. — «Но, прежде чем ты уйдешь, я заставлю тебя выплатить каждый рубль за испорченное вино».

Уже хочу убрать телефон в карман шорт, как вдруг вижу пропущенный вызов от Смородиной. Вызов пришел минут десять назад, как раз когда мы разбирались в погребе.

В груди бурлит возмущение.

— Что ты хотела мне сообщить, Кира? — плюю через губу, сверля взглядом экран. — Что уходишь к другому работодателю? Так я не отпущу, пока не отработаешь убытки.

Уже хочу его выключить, как от Киры всплывает голосовое.

Закатываю глаза и врубаю громкость.

— Андрей Дмитриевич, пожалуйста, дождитесь меня в усадьбе. Я сейчас еду к вам. У меня есть для вас кое-что важное. Это касается вашей пропавшей дочери. Она жива! Я знаю, где она! Просто дождитесь меня, умоляю!

От волнения у Киры дрожит голос.

Я чувствую, как почва уходит у меня из-под ног.

Перед глазами все плывет. Сердце летит куда-то вниз. Про мою дочь никто не смеет упоминать! А шутить и манипулировать этим тем более! Потому что сказать отцу, что его дочь жива спустя одиннадцать лет после похищения, а потом признать ошибку — это все равно, что убить.

Я бегу к воротам. Распахиваю калитку настежь. Сердце отбивает бешеный ритм.

Не выдержав напряжения, начинаю мерить шагами парковку у ворот. Пять минут. Десять минут. Пятнадцать минут.

К воротам подъезжает полицейская машина. Там следователь и его помощники. Они прибыли из Новороссийска по заявке нашего управляющего.

Здороваюсь. Открываю калитку, пропускаю их внутрь.

— Ребята, там управляющий и охрана. Они были здесь ночью, все вам покажут и расскажут, — пытаюсь поскорее от них отделаться.

А сам с замирающим сердцем остаюсь стоять у ворот. И такое ощущение, что время внезапно забросило меня на одиннадцать лет обратно. Тогда я также стоял у ворот, встречал жену Нину с дочкой Анечкой.

Они задерживались точно также, как сейчас задерживается Кира. Я хотел позвонить, но не звонил. Боялся, что отвлеку жену от дороги, а с ней моя любимая малышка. Дочь мы назвали в честь моей мамы, Анны Григорьевны. Возможно, я так проникся бедой Таисии еще и потому, что ее падчерица тоже Аня, и ей одиннадцать лет. Сколько же, сколько могло исполниться моей дочери. Если ты однажды становишься родителем, инстинкт не угасает.

Смотрю на часы. Прошло полчаса, а Киры все нет.

В телефоне слабо вибрирует сообщение.

Раздраженно открываю.

« P . S . — не прощай меня»

И издевательски улыбающийся смайлик.

Сообщение пришло с неопределенного номера, но я знаю, кто его отправил. Тот, кого вчера отправили в нокаут. Вятич.

Оставляю сообщение без ответа. Еще пятнадцать минут назад я бы был оскорблен, но не сейчас. Вино не имеет никакого значения, когда на кону надежда на то, что моя дочь жива.

Я меряю шагами парковку. Хожу кругами вокруг полицейской машины. Сжимаю и разжимаю кулаки. В висках пульсирует ярость. Никто не имеет права вскрывать мои раны, а потом исчезать с радаров! У меня пропал ребенок! Я одиннадцать лет в аду! Я уже не жду, что его найдут!

Телефон вспыхивает новым вызовом от Киры. На этот раз я хватаюсь за мобильник, как утопающий за последний шанс не сгинуть в пучине бурлящих волн — штормит не по-детски.

— Кира, где тебя носит?! — кричу без приветствия в трубку.

— Здравствуйте, — звучит в ответ незнакомый мужской голос. — Смородина Кира Вячеславовна вам знакома? Вы последний, кому она звонила.

Сердце нехорошо сжимается.

— Да, я ее начальник. Горский Андрей Дмитриевич. Она что, потеряла телефон?

— Нет. Андрей Дмитриевич. Кира Смородина разбилась. Вы можете подъехать?

Он называет адрес. Это в двух километрах от усадьбы.

— Разбилась?! — не верю своим ушам.

— Вы не могли бы подъехать, чтобы опознать тело?

— Постойте! К-как… Как… разбилась? — хриплю в трубку.

«Как… разбилась?» — память отбрасывает на одиннадцать лет назад.

Как будто кадры черно-белого кино — как я бегаю вокруг машины жены, повторяю одно и то же: «Там ребенок! Ребенок!» А меня убеждают, что ребенка нет.

— Не справилась с управлением. Машину вынесло на встречную полосу. Мне жаль. Ваша сотрудница погибла на месте, — возвращает в реальность мужской голос на другом конце.

— Я… я скоро буду, — цежу хрипло.

А сам медленно сползаю под капот полицейского автомобиля и закрываю лицо руками.

«Твою ж мать! Твою ж…» — повторяю про себя одно и тоже. Напряжение зашкаливает. Кажется, еще миг — и меня разобьет вдребезги.

Кто-то трогает меня за плечо. Поднимаю глаза. Это наш водитель.

— Андрей Дмитриевич? — он с тревогой посматривает на меня. — У вас все в порядке?

Я отрицательно качаю головой.

— Беда, Витя. Кира Смородина разбилась в двух километрах отсюда, — сообщаю глухо.

— Как, разбилась? — бледнеет он. — Она же водит лучше всех в отделе?