Улитаррид чувствовал ритуал. Чародей ощущал это — направленное, сфокусированное внимание существа, чей разум вмещал тысячу украденных жизней. Древний пожиратель мозгов смотрел на то, что делал Кельрак, и впервые за века не понимал. Не магия. Не псионика. Не некромантия. Нечто иное — нечто, что ломало саму структуру пространства, не подчиняясь ни одной из известных улитарриду классификаций. Он попытался остановить ритуал — направил третью волну рабов, сотню тел, бегущих по телам павших, карабкающихся друг по другу. Живые снаряды, мясо, кинутое на стену. Дилаэль остановил их. Одним словом. Криомантический аркан, седьмой круг — всё, что у него было — превратил первые три ряда в ледяную стену. Рабы за ней навалились, ломая замёрзшие тела. Лёд треснул. Дилаэль отступил на шаг, вытер кровь с губы — свою, не чужую, ведь такова цена неподготовленного заклинания — и спокойно обнажил меч.

— Рита, — велел он. — Забери детей за круг. Сейчас.

Бехолдеры — уцелевшие два — развернули антимагические конусы на Кельрака, пытаясь погасить ритуал. Конусы не сработали. Заёмная сила не была магией в привычном смысле. Она была старше магии, фундаментальнее, как фундаментальнее кирпичей тот камень, из которого их обжигают. Антимагический луч прошёл сквозь ритуал, не задев его, и угас в стене. Он распорол шов. Не заклинанием и не арканной формулой — волей, усиленной грубой магией, стабилизированной посохом, направленной книгой. Он вложил всё, что имел, всё, чем был — двадцать лет учёбы, десятки лет экспериментов, годы страха и три декады войны — в одно движение, в один удар, в одну линию, проведённую поперёк реальности. Трещина в мироздании — одна, главная, ослепительная — разошлась от пола до потолка каверны. И шире. И дальше. Она пронзила камень, породу, целые пласты подземного мира, как нож пронзает масло, и в её сердцевине распахнулось нечто, для чего не было слова ни на одном из языков, известных Кельраку. Не портал даже: через порталы ходят, как через двери. Это была дыра в стене, которая обнажила само отсутствие стены.

Сквозь трещину хлынул свет. Не ссун-свет, не магическое свечение, не холодный голубой отблеск фаэрзресс. Настоящий, живой, золотой свет — густой, плотный, почти осязаемый, от которого у каждого илитиири в каверне обожгло сетчатку мгновенно и беспощадно. Саргтлин закрыли глаза руками. Бинзир отшатнулся. Даже Дуга зажмурился — но не остановился, продолжая бить топором вслепую, по памяти, по инерции, которая заменяла ему зрение. Из трещины доносились звуки — не грохот, не рёв, а что-то тихое, ритмичное, похожее на шёпот. Ветер. Он вспомнил это слово из книг. Ветер, несущий с собой запахи далёких мест. Настоящий вольный ветер, который в Подземье не существовал. И вместе с ветром — тепло. Живое, влажное, пахнущее чем-то растущим, чем-то зелёным, чем-то, что тянется к свету, а не прячется от него.

Улитаррид — древний, огромный, повелитель роя — дрогнул. Не от света. Свет сам по себе не мог испугать существо, прожившее эпохи в темноте. Его ментальное давление, заливавшее каверну плотным, удушающим покрывалом, словно ударилось о стену — невидимую, непроницаемую стену иного мира, иных законов, иного эфира. За трещиной было пространство, в котором его власть не действовала. Именно не действовала, как не действует ключ от одного замка в другом. Чужой мир, чужой эфир, чужие правила. Он отступил. Впервые за столетия. Впервые в жизни, которую измерял не годами, а эпохами. Впервые с того момента, как его сознание пробудилось в глубинах, далеко под Отнорком, в каменной колыбели, куда не проникал ни свет, ни звук, ни чужая мысль. Отступил, потому что за трещиной было нечто, чего даже он не мог поглотить. Нечто, что поглощало само — не разумы, а тьму, выжигая её золотым светом, как выжигают каменную гниль. «Что ты сделал?» — голос в голове Кельрака был полон не гнева, а изумления. Чистого, незамутнённого изумления существа, привыкшего знать всё. «Дверь», — ответил Кельрак. — «Я открыл дверь».

Рой замер. Все разом — сотни рабов, застывших на полушаге. Ментальное давление схлынуло — не ушло, но отпрянуло, как отпрыгивает хищник, неожиданно обжёгшийся о добычу. Бехолдеры закрыли свои многочисленные глаза и опустились на камень, как сдувшиеся шары. На мгновение — на одно, краткое, невесомое мгновение — каверна стала тихой. Кельрак обернулся. Одно мгновение — последнее — чтобы увидеть каверну: трупы, кровь, лёд, тела тех, кто не дождался. Увидеть Маяту, закинувшую арбалет за спину и подхватившую на руки ребёнка саргтлин — чужого ребёнка, серого, молчаливого, смотрящего на свет огромными глазами. Увидеть Дугу, вставшего рядом с Маятой, как всегда — молча, плечом к плечу, топор в одной руке, в другой — ещё один ребёнок.

На этот краткий вдох реальность вспомнила, что существует не только Хар'Олот, не только Тень, не только рой и мёртвый город за спиной. Есть ещё свет, воздух, открытое пространство и миры, где камень не давит сверху на плечи. Для илитиири это было почти кощунством. Но для бегущих от смертельной опасности — шансом.

— Туда, — приказал Кельрак, кивнув на трещину. — Все. Сейчас.

Дилаэль не спросил куда. Не спросил зачем. Он посмотрел на свет, посмотрел на рой, посмотрел на своих — живых, мёртвых, раненых — и принял решение за полвздоха.

— Колонна. Раненые в середине. Мригги — арьергард. Ходу.

Саргтлин двинулись — слепые, обожжённые светом, спотыкающиеся о тела — но двинулись, потому что Дилаэль приказал, а Дилаэль не отдавал приказов, которые вели в худшую из возможных смертей. Бинзир шёл, поддерживая Горрука — раненого, тяжёлого, бормочущего ругательства на трёх языках. Рита вела детей, считая головы: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Все. Кельрак поднял Синаэ. Левая рука — посох, правая — её тело, прижатое к груди, лёгкое, как пустая оболочка. Мёртвый ли'риюс остался на камне позади. Книга Полкотела — в кармане, уменьшенная, ещё тёплая. Всё, что у него было. Всё, что осталось. Он шагнул в свет последним, не считая мриггов. Два чёрных силуэта развернулись к рою и замерли — последняя стена между прошлым и будущим. Они не могли пройти — или не захотели. Мёртвые привязаны к миру, в котором умерли, и их нити не тянутся за пределы ткани бытия. Свет принял его.

Падение. Вбок. Или вперёд. Или во все стороны одновременно. Или ни в одну из них — слово «направление» потеряло значение, как теряет значение слово «тяжёлый» в невесомости. Тело обрело невесомость, но не ту, что приходит от левитации — привычную, контролируемую, с ясным ощущением верха и низа. Эта невесомость была абсолютной, тотальной, стирающей саму идею опоры. Пространство вокруг превратилось в калейдоскоп. Слои. Пласты. Мембраны реальности, мелькающие мимо, как страницы книги, которую листает ветер. Кельрак видел их магическим зрением — десятки миров, сотни плоскостей, бесконечные вариации одной и той же вселенной, отличающиеся деталями, цветами, запахами. В одном — огонь, сплошной, от горизонта до горизонта, и существа, живущие в пламени, как рыбы живут в воде. В другом — лёд, кристаллический, поющий на частотах, от которых лопались бы барабанные перепонки. В третьем — ничего, совсем ничего, только белизна, бесконечная и равнодушная, как лицо бога, которому всё безразлично. Четвёртый мир был полон воды — тёплой, солёной, тёмно-зелёной — и в воде плавали огни, похожие на ли'риюсы, только больше, гораздо больше, размером с корабль.

Один из слоёв — далёкий, тусклый — мелькнул серым, знакомым, и Кельрак узнал: Теневой план. Эхо его мира, зеркало без амальгамы. А за ним — ещё один, багровый и дышащий, пахнущий серой и кровью. Бездна. Даже отсюда, из межпланарного падения, она тянула к себе, как тянет к краю пропасти, и Кельрак отвернулся, инстинктивно, всем телом, как отворачиваются от костра, к которому подошли слишком близко. Теорема Ильварра оказалась верна. Пространство — ткань. Швы — планы бытия. Он шёл вдоль шва, не вперёд и не назад, а поперёк, через слои, которые никогда не были предназначены для живых существ. Книга Полкотела дала познать формулу высшей магии, которая больше похожа на чудо, чем на науку. Посох стабилизировал прохождение. Заёмная сила — толкнула. Но выбрать направление, точку выхода — этого он не мог. Ни один маг, ни один ритуал не позволял контролировать межпланарное падение, потому что планы бытия не были дорогами с указателями — они были океаном, в котором плывущий подчинён течению. Если только у плывущего нет компаса. Синаэ.