Ментальный удар, но уже не волна как прежде, а копьё, направленное лично в Кельрака, в самую сердцевину его сознания. Не тупое давление, а точечный прокол, рассчитанный с хирургической точностью. Посох принял часть атаки, сущность лича завопила и захлебнулась, алмазы пострадали, но выдержали. Первый алмаз пошёл паутиной трещин. Второй помутнел. Третий смог удержать мощь псионики, и этого было оказалось достаточно. По крайней мере пока. Кельрак покачнулся, устоял и тут же ответил грубой магией, сжимая пространство вокруг мозга улитаррида, как сжал бы молодой и сочный плод с поверхности. Тот же приём, но уже совершенно другая сила, и все та же безжалостная простота. Он попытался схлопнуть пространство вокруг улитаррида, раздавить всё, что внутри. Но не сработало. Старший оказался более чем готов. Психический щит — плотный, многослойный, сотканный из сотни чужих разумов — принял удар и перенаправил вокруг. Гравитационная волна ушла в стены, обрушив часть потолка.
Обломки рухнули на рабов, погребая десятки, или даже больше, но остальные даже не замедлились, лишь перешагнули, переползли и двинулись дальше. «Ломать», — повторил голос. — «Только ломать. Я же — строю». И в этих словах была правда, которую Кельрак услышал, будто бы приговор нат эшафоте. Улитаррид не ломал — он плёл свою паутину контроля. Его сила была не в мощи одиночного удара, а в сети, в сплетении, в том, как он соединял тысячи разумов в единое целое и использовал их как инструмент, как оружие, как щит, и как источник собственного могущества. Грубая магия ломала тела рабов, но сеть затягивалась, восстанавливалась, перестраивалась. Почти бессмысленная борьба, будто бы ты бьёшь кулаком воду, а вода расступается и смыкается снова. Бой продолжался. Минуты тянулись, как часы. Саргтлин дрались с отчаянием обречённых — их было меньше, но они были живыми, а рабы — почти уже нет, и это давало преимущество в ближнем бою: живой боец думает, адаптируется, импровизирует. Раб — выполняет команды, и между командами порой была задержка, ничтожная, но достаточная для хорошего мечника, чтобы найти щель. Дилаэль рубил молча, криоманскими чарами замораживая рабов целыми группами — они застывали ледяными статуями и рассыпались от ударов.
Бинзир ударил из тени — иллюзорные клинки, которые практически нельзя было парировать, потому что ты их просто не видишь, пока они не рассекут твое горло. Мригги, последние два, работали как живая артиллерия, методично выжигая целые коридоры в рядах нападающих. Но рабов было слишком много. И за каждым погибшим стоял улитаррид, который наблюдал. Изучал. Учился. Потери отряда только росли. Двадцать саргтлин было потеряно за первые минуты, ещё десять следом. Потом почти одновременно упали четверо из тех, кто держал проход рядом с Маятой: Белый, Клюв и двое саргтлин, чьих имён она не знала. Рабы с арбалетами били из-за спин первых рядов и били очень точно, потому что стреляли уже не они сами — стрелял улитаррид, которые словно дирижировал то ли оркестром, то ли спектаклем битвы.
— Отступление! — заорал Дилаэль. — Проход два, отступление! Арьергард — держать!
И тогда Синаэ шагнула вперёд. Кельрак не успел остановить её — не успел даже крикнуть. Она прошла мимо него, маленькая, серая от усталости, с мёртвым ли'риюсом в одной руке и его синим жезлом в другой, и встала между чародеем и улитарридом. Между молотом и наковальней. Между двумя силами, каждая из которых могла раздавить её, как будто бы мотылька на ладони. Её глаза были открыты, но она не видела каверну и поле битвы — она видела что-то совсем другое. Что-то, что заставило её лицо исказиться, а потом — разгладиться. Стать спокойным и полностью безмятежным, как поверхность подземного озера, где никогда отродясь не было ветра, а вода застывает зеркалом, в котором отражается всё — и ничего.
— Нет, — прошептал Кельрак.
Он шагнул к ней, протянул руку — схватить, оттащить или заслонить. Но Синаэ повернула голову, и её взгляд остановил его точнее любой стены. В этом взгляде было знание. Абсолютное, окончательное. Она видела, что будет — все ветви, все развилки — и выбрала эту. Именно эту. Синаэ раскрыла свой дар — не осторожно, не по капле, а целиком, весь, разом, как открывают шлюзы плотины. Фаерз'ун'арр хлынул наружу, и мир вокруг неё замерцал — не магией, а вероятностями, тысячами возможных будущих событий, наложенных друг на друга, как слои стекла. Каверна наполнилась светом — не ссун-светом, не арканным свечением, а чем-то другим, прозрачным, переливающимся, от чего у всех, кто был рядом, заболели глаза. Свет будущего, выплеснувшийся в настоящее. Улитаррид дрогнул — впервые, возможно и вовсе впервые в собственной жизни. Его ментальное давление столкнулось с чем-то, чего он не мог понять, не мог подчинить, не мог сожрать. Пророческий дар не был разумом. Не был и обычной магией. Это было потоком реального и нереального, рекой, которая течёт из будущего в настоящее, и остановить реку не мог даже древний пожиратель мозгов. Рабы вокруг замерли — ментальный контроль дрогнул, и на мгновение тысячи тел стали просто телами: бессмысленными, неподвижными, как марионетки с обрезанными нитями. И это мгновение длилось почти вечность.
Синаэ повернулась к Кельраку. Её глаза — ультрамариновые, сияющие, нечеловечески яркие — смотрели сквозь него, мимо него, в то будущее, которое она выбрала из тысяч возможных. В её лице не было страха, а только лишь ясность. Та ясность, которая приходит, когда выбор сделан и все остальные пути уже точно погасли.
— Книга, — выдохнула она. — Сейчас.
И упала. Ментальный удар улитаррида — направленный не в неё, а в предсказание, в саму реку пророчества — прошёл через её дар и ударил в мозг. Не грубо, но точно, как точно бьёт палач, вонзая спицу в голову через глаз. Улитаррид не хотел убить — он хотел понять, и в попытке понять — сломал. Синаэ рухнула, как подрубленное дерево, и не встала. Глаза закрылись. Дыхание едва заметно вздымало. Почти что смерть, самый ее порог. Глубокая, ментальная кома, из которой нельзя вынырнуть, как из глубокой пучины. Кельрак успел подхватить её на руки, на колени, прижав к себе. Мир замер. Не столько вокруг, сколько внутри него. Звуки боя, крики, лязг, грохот рушащегося камня — всё стало далёким, приглушённым, словно он погрузился в воду, а мир остался на поверхности. Ли'риюс, выпавший из её пальцев, покатился по камню. Жезл звякнул о пол. Посох упал рядом. Мир вокруг ревел — рабы, саргтлин, мригги, Дуга с топором, Дилаэль с мечом, Маята с арбалетом — все дрались, все умирали, всё горело и рушилось.
Кельрак держал Синаэ и смотрел на её лицо — серое, неподвижное, с закрытыми глазами, из-под которых больше уже не просвечивал ультрамарин. Она дышала едва-едва. Едва-едва. Как дышит ребёнок, заснувший так глубоко, что мир перестал для него существовать. Книга. Последнее слово. Единственное, что имело значение для нее в последние мгновения.
Он все понял. Кельрак опустил Синаэ на камень. Осторожно. Бережно. Подложил под её голову свой плащ — тот самый, второй раз за эти дни. Поднял посох. Достал из кармана книгу Полкотела — маленькую, уменьшенную, тёплую, вибрирующую, живую. Книга откликнулась, словно только этого и ждала. Она ждала с того дня, когда полурослик вручил её чародею в своей мастерской, не зная, что вручает ключ от двери, через которую пройдут полторы сотни душ. Он вернул книге нормальный размер. Раскрыл — не наугад, а точно, на странице, которую никогда не читал, но которая раскрылась сама, как раскрывается дверь перед тем, кто имеет нужный ключ. Страница была тёплой на ощупь, и буквы на ней светились не магическим, а внутренним светом, как светятся угли в потухшем костре. Шифр исчез. Не расшифровался, не стал понятным, а исчез, как будто его никогда и не было, как будто страницы просто ждали этого момента, этого читателя, этого отчаяния. Кельрак увидел формулу — не глазами, а всем телом, каждой клеткой, каждой частицей грубой магии, пульсирующей в его крови. Формула была простая. Проста, как падение наземь. Проста, как смерть.
