Он очень устал за последние две недели. Усталость для чародея — не просто какая-то слабость, потому что она нарушала контроль над собственными силами, а контроль — единственное, что отделяло грубую магию от локальной катастрофы. Он помнил лекции Эрел'мур'сса о том, как великие маги прошлого, работая на пределе, теряли нити управляющих арканов и превращали сложные ритуалы в катастрофы мирового масштаба. Помнил Вузирача, который однажды, после двух суток без сна, не удержал плетение у наковальни, и расплавленный адамантин плеснул ему на руки. Кузнец потом полгода носил повязки и не мог нормально держать молот. Руки зажили, но с тех пор его пальцы были чуть скрючены, чуть менее ловкими, и он компенсировал это мастерством, которое оказалось сильнее телесных проблем.

Вузирач. Мёртвый Вузирач. Два дня назад кузнец лежал в городской Горящей Пасти — с разорванными сосудами частично выпитого мозга, с выражением ужаса на лице, застывшим так, что даже смерть не смогла его стереть. Отростки мерзкого паразита вошли в голову старого мастера и разорвали изнутри то, что ни огонь, ни адамантиновые брызги за долгую жизнь так и не смогли. Медленна и мучительная смерть, когда сперва ты лишаешься разума, а уже потом жизни. Старый, упрямый, честный кузнец, не пожелавший ковать клинки для предателей. Двадцать лет Вузирач был единственным мастером в Лодиас, который брался за заказы Кельрака. Не из жалости, не из расчёта — из профессионального интереса. «Твоя магия ломает мои изделия, — говорил он, скрестив могучие руки на груди. — Мне интересно сделать то, что она не сможет сломать». Он так и не преуспел полностью. Но каждая следующая попытка была ближе к совершенству. Кельрак сжал зубы и заставил себя сосредоточиться. Не нужно горевать, нужно просто отомстить. Но потом.

Череп лича лежал на наковальне — гладкий, жёлтый, светящийся изнутри тем самым зелёным огнём, который не гас, сколько ни заливай его водой или магией. Огонь пульсировал медленно, ритмично, как сердцебиение существа, у которого давно нет сердца. Трещина через всю теменную кость — от затылка к правому виску — мерцала ярче, словно шрам, наполненный жизнью. Рядом — слиток адамантина, выплавленный из трофейной руды. Тёмный, почти чёрный, с тем характерным маслянистым блеском, по которому адамантин отличают от всех других металлов. Три алмаза — мелких, но чистых, из разграбленной сокровищницы Отнорка. Кристалл из че’иль, уже почти пустой — истраченный на ритуал уничтожения озера, он ещё хранил на дне остаток силы, как перевёрнутая бутылка хранит последние капли вина. И книга Полкотела, раскрытая на странице, которую Кельрак нашёл случайно — или не случайно, а пока искал теорию стабилизации магических потоков.

Он вновь вспомнил Полкотела. Маленький, круглый полурослик, пахнущий реагентами и грибной настойкой, с вечно испачканными пальцами и глазами, в которых горел тот же огонь, что и у любого истинного учёного, — жадное, ненасытное любопытство. Не потому, что Полкотел написал эту книгу, нет; он всего лишь выкупил её у дуэргарского торговца и по счастливой случайности не понял, какое сокровище держит в руках. Но именно его доверчивое любопытство принесло Кельраку толстый, потрёпанный трактат, набитый чужими заметками на полях и такими жемчужинами, за которые магистры Обители отдали бы глаз. Или два. Страница описывала принцип резонансного якоря: объект, содержащий собственный источник магической энергии, может стабилизировать внешние потоки, если его внутренняя частота совпадает с частотой потока.

Безымянный переписчик — или прежний владелец книги, оставивший пометки на полях — записал это как побочное наблюдение, мимоходом, между рассуждениями о метафизики межпланарного пространства. Он, вероятно, и сам не до конца понимал, что описал: не частный случай, а фундаментальный принцип, на котором строилась вся высшая артефакторика. Почерк в этом месте менялся: строки сбивались, наклон плыл, словно писавший торопился или боялся, что мысль ускользнёт. Формулы перемежались зарисовками — схематичный посох, обвитый спиралью. Под рисунком — приписка мелким шрифтом: «Каркас, не вместилище. Структура, не тюрьма». Рядом с формулой резонансного якоря — ещё одна, перечёркнутая, но читаемая. Формула обратного резонанса: якорь, достаточно сильный, мог не стабилизировать, а подчинить. Поверх было выведено одно слово: «Нет». Кельрак подумал, что понимает почему. Подчинение требовало бы постоянного контроля. Стабилизация — лишь начального импульса. Колоссальная разница между чудом и просто инструментом.

Череп лича — с его тенью-сущностью, ворочающейся внутри — был именно таким объектом. Живой, злой, голодный якорь. Сущность генерировала энергию — слабую, но постоянную, как тлеющий уголь. И эта энергия вибрировала на частоте, близкой к грубой магии Кельрака. Не тождественной — тождественной она была бы лишь в невозможном случае, если бы лич при жизни владел тем же даром — но достаточно близкой, чтобы при правильной настройке войти в резонанс. Книга была тёплой, почти горячей. Фаэрзресс в стенах кузни отзывался на неё, как родственник на фамилию: прожилки ярче пульсировали в радиусе двух шагов от раскрытых страниц. Правильная настройка? Все это ритуал, не имеющий прецедента и потому особенно похожий на дурную идею.

— Ты сейчас не столько кузнец, сколько человек, решивший перековать саму смерть, — заметила Синаэ, наблюдая из угла.

Она сидела на каменной скамье у дальней стены, завернувшись в тёмный плащ, — поза, которую ни одна знатная илитиири не позволила бы себе в обществе, но Синаэ была не на глазах, а среди своих, и в походе этикет успевал улетучиваться быстрее, чем спирт на горне. После ритуала над озером она была бледнее обычного — кожа приобрела чуть пепельный оттенок, под глазами залегли тени. Её волосы были убраны в тугой узел на затылке — походный, без украшений. Глаза — усталые, с тенями, которых не было еще пару недель назад. Она не спала ещё дольше, чем он, и Кельрак знал почему: дар не отпускал. Видения приходили чаще, настойчивее, как голодные псы, учуявшие кровь. Она не рассказывала, что именно видела. А он и не спрашивал. У пророчиц есть много своих заморочек.

— Меня этому учил Вузирач, — отозвался Кельрак, не поднимая глаз.

Самые основы. Вузирач смеялся бы, услышав это слово. Старый кузнец учил его держать молот, чувствовать температуру металла интуитивно и по внешним признакам а не только лишь индикаторными чарами. Учил, что адамантин — не просто металл, а кристаллическая решётка, живущая по своим законам, и что плавить его — всё равно что уговаривать, а не заставлть. «Металл помнит», — говорил Вузирач, стуча кривым пальцем по наковальне. — «Помнит, как с ним обращались. Если плавил грубо — будет хрупким. Если с уважением — будет петь при каждом взмахе клинка». То, что Кельрак делал сейчас, не было кузнечным делом — это был ритуал, на стыке некромантии, трансмутации и грубой магии, нечто, для чего не существовало учебных пособий и, вероятно, давно не существовало прецендентов. Вузирач бы не стал смеяться. Вузирач бы побледнел, выругался на илитиурне, а потом молча встал рядом и подал клещи. Потому что он всегда был таким — ругался, но помогал. Всегда.

— Вузирач, между прочим, начинал с молитвы. Перед каждой ковкой, Кель.

— Вузирач был верующим.

— А ты?

Кельрак не ответил. Вместо молитвы он вспомнил руки кузнеца — широкие, покрытые старыми ожогами, удивительно точные для своих размеров пальцы. Вузирач никогда не торопился. Каждое движение было взвешенным, осмысленным, как слово в хорошем заклинании. Кельрак торопился всегда. Его магия торопилась. Его жизнь торопилась. Синаэ не пыталась отговорить его. Не в этот раз точно. То, что Кельрак делал, было необходимо — и они оба это прекрасно знали. Посох из черепа лича — не блажь, не трофей, не демонстрация силы. Это был инструмент выживания для огромной массы оторванного от города войска. Без стабилизатора его грубая магия в предстоящих столкновениях могла натворить больше бед, чем принести пользы. Озеро это доказало: он справился, но ценой полного истощения и трёх часов беспамятства. Рита, стоявшая у входа тоже молчала. Полуэльфийка смотрела на череп настороженно, как смотрит арканист на механизм, способный сорваться от одной лишней руны и поубивать всех вокруг. Её дар был достаточно тонким, чтобы чувствовать опасность таких вещей без объяснений, и оттого она всем нутром осознавала опасность момента.