Сейчас же Маята кляла себя за неоткрытые письма, за побег, за все дерзкие мечты о независимости, которые казались столь убедительными на поверхности. Какой силы она хотела? О чём мечтала? Домашняя девчонка-бунтарка. Вот она — сила. Не красивая, не книжная, не академическая. Живая. Беспощадная. И всё же какая-то часть её, самая упрямая, узнавала в Кельраке не только угрозу, но и воплощённое желание: то, ради чего она когда-то всё испортила. Сила и независимость. Только настоящие, а не салонные и не школьные влажные мечты.

В те редкие минуты, когда сердце не цепенело от силы применяемой магии, Маята пыталась складывать увиденное в памяти. В академии её учили: маг — это в первую очередь наблюдатель. Смотри, запоминай, сопоставляй. И она смотрела. Кельрак — она крепко запомнила его имя — использовал магию не так, как её учили. Не было ни рун, ни жестов, ни слов — только воля. Чистая, грубая, как необработанный адамантин. Академические маги собирали заклинания из деталей, как мастера собирают мост из камня, верёвок и расчёта. Чародей просто ломал реальность об колено и заставлял её принять нужную форму. Это было красиво. И это было ужасающе. Потому что сломанные мосты можно собрать заново, а сломанную реальность — нет. И всё же сильнее самой силы её поражало другое: он почти никогда не бил наугад. Сначала цель, потом мощь. Сначала расчёт, потом чудо. Несколько дней диверсионной борьбы в городе. Он даже пытался с ней пару раз заговорить, но Маята обычно избегала бесед. Отвечала односложно, и разговор гас сам по себе. Сама не могла понять себя. Дубли приходили и уходили: то трое, когда сопротивление дерро нарастало, то оставался один — когда всё стихало. Сколько же силы было в этом чародее? Маята не знала. Ей казалось — больше, чем она видела за всю свою жизнь среди всех магов.

Когда один из оставшихся с ними дублей приблизился и молча выбросил из пространства несколько походных сумок, Маята опешила — она почти успела забыть разговор Дуболома с чародеем. Дварф не выделывался и тут же бросился выбирать и раздавать броню и оружие. А Маята вдруг поняла, что ей неловко переодеваться не потому, что рядом мужчина, а потому, что рядом стоит тот, был больше, чем обычный мужчина. Она только крепче прижала к груди предназначенный для неё рюкзак и коротко взглянула в золотые глаза серокожего эльфа. Он смотрел без презрения, без нетерпения, без той снисходительной усмешки, к которой она привыкла у сильных. Просто ждал, словно для него было самоочевидно, что она ещё пригодится живой. Это сбивало сильнее грубого мужского интереса. А чародей, будто уловив её смятение, развернулся и ушёл чуть в сторону, принявшись летящими с огромной скоростью горячими искрами рисовать на камне какие-то схемы.

В рюкзаке оказался целый пучок всего подряд — пространственные сумки Маяте раньше в руках держать доводилось, но такую объёмную впервые. Внутри все было забито разнообразным оружием и броней. Она с трудом смогла подобрать подбитый кольчугой и адамантиевыми пластинами комзол, сапоги с высокой шнуровкой и шипами на пятках и длинную чернёную рапиру с вложенными электрическими чарами. Оглянувшийся Гвоздь лишь присвистнул и поднял большой палец — тёмные собратья явно понимали толк в одежде. Кое-как оглядев себя, полуэльфийка осталась довольна и тут же почувствовала некоторую уверенность внутри. Словно вновь став не беглянкой и не наёмницей, а той самой упрямой курсанткой академии. Дуболом, как отметила Маята, не изменил себе, облачившись в самые тяжёлые латы, какие только смог подобрать. Шлем с опускающимся забралом, огромный в его рост щит, тяжёлый красный молот и многозарядный арбалет за спиной — великан стал похож на самого себя, только побогаче. Подобное качество артефактов и материалов для наёмников обычно было бы не по карману. Чародей меж тем завершил рисунок и жестом подозвал облачившихся наёмников, удовлетворённо осмотрев обоих.

— На самом деле вы мне здорово помогли, — он совершенно спокойно ещё раз всмотрелся в лица Маяты и дварфа, после чего продолжил.

— Но у меня и правда найдётся для вас еще дело. А потом я вам помогу с вашим кораблём, если все сделаете должным образом.

Он перевёл взгляд на рисунки, начавшие наливаться разноцветными огнями, как проявление грубой магии. Внутри средоточия Маяты вновь защемило. Она крайне остро ощущала любое чародейство странного эльфа.

Он прищёлкнул пальцами, активируя сразу несколько магических рисунков.

— Я, коли всё пойдёт своим чередом, присоединюсь в процессе. А коли нет, содержимое мешков будет платой за их доставку в безопасное место. Как и камень.

Не существует единой и подлинной летописи Подземья, нет ни одного народа, способного уверенно описать события прошедших тысячелетий. Тем более в забвении Хар’Олот утеряно бесчисленное количество народов и рас. Племена и подземные королевства приходили, расцветали и гибли в безвестности. Орды покоряли огромные территории, правя от самого Дна до выходов на поверхность. Чтобы какие-то века спустя исчезнуть в одночасье, не оставив после себя практически никаких следов. Ученые мира, живущие под светом Миталь, часто сравнивают мрачные глубины с преддверием царств демонов. И действительно, чем глубже путник спускается, тем сильнее напряжение энергий, тем мощнее фаэрзресс, тем тоньше границы между планами. И тем больше вероятность встретить гостей из других миров и мирозданий, а то и самому очутиться неведомо где. Фаэрн илитиири давно доказали, что Подземье частично существует в целом ряде миров, соединяясь случайными переходами и стихийными порталами. Спустившись в тоннели, совершив длительное путешествие, вы рискуете появиться под светом совершенно других звезд.

Многие народы мира поверхности используют тоннели для торговли, войн или путешествий. Собираются и совершаются многомесячные экспедиции к недрам. Некоторые поверхностные царства и империи также стараются урвать свой кусок ресурсов среди вечной темноты. Кое-кому это даже удается. Пожалуй реже всех во мрак переходов и пещер спускаются эльфы поверхности — лунные и высокие. Но даже они периодически устраивают экспедиции в погоне за сокровищами, ресурсами или в попытках освободить своих захваченных соотечественников.

Многие тысячелетия продолжается вражда между разными ветвями эльфийского расового древа. Некоторые так или иначе постарались выйти из этого противостояния, ведущего лишь к разобщению и уничтожению. Илитиири, однако, также как и их поверхностные собратья-дартиир продолжают нескончаемую идеологическую войну. Три главные эльфийские ветви — высокие, которых правильнее было бы именовать Ар’тель’квессир, серые — или иначе Теу’тель’квессир, и темные-илитиири продолжают бессмысленное противостояние. И было бы ханжеством говорить, что только темные эльфы проявляют агрессию против братских народов. Дартиир из рода высоких также не отличаются миролюбием, считаясь редкостными ксенофобами по отношению к иным расам, и очень неприязненными ко всем недоэльфам. Их короли и знать периодически устраивают вылазки как в Хар’Олот, так и в другие царства иных рас.

Очередная пещера была огромной, теряясь сразу и вдали, и в высоте. Где-то там, за линией света от костров стояла мрачная темнота и громада укреплений дерро, а в вышине просматривались лишь отдельные пики сталактитов, укутанные жидким туманом.

Армия илитиири под командованием Дилаэля и при помощи дублей наконец добралась до Приберова Отнорка.

— Carkna! Ach knurlag! — разнесся во все стороны гортанный крик лича, усиленный магией.

Мертвый волшебник, видимый издалека, тут же принялся раздавать иные команды, и все войско дерро пришло в движение, бойцы вскакивали, хватали оружие, поправляли доспехи. Король Прибер решил выставить против мертвецов Лодиас своих мертвецов. Но как он смог договориться с могущественным немертвым?

Лич по прежнему что-то командовал, одновременно творил заклинания, успев призвать за пару минут сразу несколько огромных костяных воинов, укрытых проржавевшими доспехами и вооруженных двухметовыми мечами. Из-под их рогатых шлемов светились такие же багровые, как и у лича огоньки. Призванная нежить окружила помост, ожидая атаки и охраняя патрона.