На низком столике у ложа, среди прочего сора — кристалл-записей с лекциями, обломок огнечервьей чешуи, которым он по забывчивости пользовался как закладкой, — лежал единственный предмет, который Кельрак никогда не передвигал. Маленькая, в половину ладони, фигурка птицы из какого-то лёгкого, почти невесомого сплава, который он не мог определить. Ни один кузнец в городе не мог. Ни один из магов, которым он осторожно, исподволь показывал, не узнавал ни материал, ни манеру исполнения. Птица раскинула крылья, словно в стремительном нырке, и перья были прорисованы так тонко, что казалось — тронь, и зазвенят. Он помнил её столько, сколько помнил себя. Ни Дома, ни матери, ни объяснений — только эта птица и ломаная спираль на плече, точка отсчёта его существования. Иногда он вертел фигурку в пальцах, подносил к свету, разглядывал в истинном зрении. Она не была зачарована — ни единого следа магии, что было само по себе странностью в мире, где магия пропитывала буквально всё. Просто птица. Просто память о том, чего он не помнил.
В гардеробной царил бардак. Небрежно сброшенные накануне части выходного костюма валялись повсюду на полу, на единственном кресле, и даже на столике. Периодически одолевающая лень превращала его в жуткого неряху, и приходилось прилагать волевое усилие для исправления бардака. Так и сейчас, помогая себе жестами и не утруждаясь сделать всё руками, он простейшими воздействиями распахнул сразу несколько шкафов, раскидав элементы одежды и валяющиеся под столом сапоги на положенные им места.
Переодевание не затянулось — в местном Подземье, в здешних глубинах, достаточно жарко — недра земли порой раскаляют и так спёртый воздух, что становится трудно дышать. Если бы не встречающиеся тут и там разрывы реального, стихийные порталы и древняя неведомая магия — все бы живущие тут просто задохнулись. Так было правда не везде. Подземье — слишком гигантская штука, и тут тоже существуют разные климатические зоны. Причём их расположение зачастую не поддаётся логике. Местная же постоянная духота накладывала свой отпечаток — илитиири этого че'иль обычно не обременяют себя одеяниями. Так и серокожий эльф предпочитал лёгкие сандалии, паутинного шёлка чёрные штаны и небрежно стянутую ремешками рубаху. Но посещение официальных мест в повседневном платье считается недостойным истинной знати, и требует более традиционного наряда. Как, например, эта тёмно-синяя мантия, с адамантиевыми вставками, украшенная золотом, которую он ловко выхватил из ряда других лёгким телекинетическим усилием. По его мнению, она была достойна представить ку'ель'фаерук, чародея Дома. Эльф вновь окинул задумчивым взглядом гардеробную, ещё раз продумав свой наряд. Да, это будет в самый раз.
Скинув повседневную одежду и мельком взглянув на себя в ростовое зеркало, он, как и всегда, недовольно цыкнул. Сложно быть цринтри, с такой внешностью, которой наградила его мать. Выше и шире в плечах, чем большая часть илитиири, с серо-бронзовой кожей, золотыми глазами и чёрными волосами. Если бы не повсеместно известное Лодиас, то есть Народу, признание членом благородного дома, ему было бы значительно труднее. Пускай и так он не избежал многих проблем… Наверное, стоит пояснить. Среди цринтри, благородных дроу, принято носить на одежде, либо в виде украшения, так называемые ку'илинсар, знаки Дома. Но случиться может всякое, особенно в чужих краях. Утеря, смерть или иная беда. И дабы не создавать проблем с определением личности, с рождения признанным цринтри принято наносить магическую татуировку в виде ку'илинсар, подтверждённую жрецом Олот или другого бога этого тёмного народа. В истинном зрении она несёт частицу изначальной Тьмы, приятным дополнением к прочему даруя увеличенное сродство к тёмной магии.
Это решало многие проблемы, оставляя лишь одну — подобного знака, как у необычного илитиири, никто из видевших его Лодиас не встречал ранее. И даже местный повелитель лишь развёл руками, признав, однако, право нашего странного героя на благородство. Ломаная спираль на левом плече, вот и всё, что черноволосый знал о собственном ку'эллар. Ни имени Дома, ни его герба в архивах Обители, ни в памяти долгоживущих магистров — ничего. Спираль, сломанная посередине, словно кто-то начал рисовать и передумал. Или не успел.
Он давно перестал задавать себе этот вопрос — откуда. Не потому, что нашёл ответ, а потому, что вопрос стал частью его существования, как дыхание, как грубая магия, как привкус меди на языке после особенно сильного преобразования. Мать, кем бы она ни была, оставила ему чёрные волосы, золотые глаза и кровь, которая кипела не по-эльфийски. Отец — если отец существовал — оставил ему загадку и ломаную спираль. А город, этот мрачный, великолепный, жестокий город, принял его — не по доброте, нет, доброта у илитиири товар штучный и дорогой, — а потому что грубая сила, по крайней мере в Лодиас, имеет самодостаточную ценность. Пока ты полезен, ты жив. Пока ты силён, ты свободен. А после — как повезёт.
Наскоро облачившись, он привычно, без всяких жестов сплёл простейшее бытовое заклинание, приводящее наряд в достойный, безукоризненный вид. Ни пылинки, ни складочки.
Закончив с мантией, эльф прошёл в скрытую за заклинательными покоями небольшую тайную комнату, отпираемую лишь специфичной личной магией, где на множестве полочек и столиков, в сундучках, ларцах, чехлах и держателях размещались десятки изготовленных преимущественно им самим артефактов. Парадоксальный момент для всех осведомлённых в нюансах, знающего об этом илхарна, но его грубая врождённая магия позволяла создавать удивительные вещи с меньшими затратами, нежели традиционным волшебством. И потому, пускай он и категорически не любил артефакторику, в силу своей несобранности, лени и непоседливости, считая её нудной и скучной, но талант свой развивал. Почти всё хранящееся здесь было создано им лично, точнее, зачаровано, за последний оборот после получения мастерской степени.
Здесь эльф задержался, перебирая разные украшения, отбрасывая их после примерки. Он пытался добиться не только сочетания видимого, но и синергии применённых заклинаний, чтобы не получить неприятные и неожиданные эффекты. По результатам подбора он дополнил наряд тремя зачарованными кольцами, два чёрных-адамантитовых, и одно из мифрила с небольшим багровым рубином. Также на широкие, мощные плечи легла вычурная синеватая цепь с защитным амулетом в виде стиснутого когтистой лапой ультрамаринового камня. На чёрные волосы лёг тонкий фиолетовый с чёрным отливом венец, а в раскрытую ладонь влетел чародейский жезл, похожий на пучок перевитых шипастых лиан. Последний артефакт был самым важным, пожалуй. Он принципиально отличался от обычного жезла волшебника, о чём не следует забывать. Волшебный жезл, как и посох, позволяют хранить в себе подготовленные, сплетённые заранее основы заклинаний, снимая таким образом нагрузку с самого волшебника и расширяя его возможности. Чародейский жезл в свою очередь нужен по большей части для иного, хоть и позволяет также сохранять чародейские мыслеформы, но более всего предназначен для контроля своей магии. Начинающему чародею сложно удержать свою необузданную силу в повиновении. А потому приходится прибегать к помощи подобного рода артефактов.
Терновый Шип — так он называл свой жезл, и имя это, пусть и неофициальное, давно прижилось в узком кругу тех, кто вообще знал о его существовании. Он создал его на втором году мастерства, после того как предыдущий фокус — простенькая кварцевая палочка, подарок илхарна — рассыпалась в пыль от перегрузки. Тогда он впервые по-настоящему испугался: сила, вырвавшись из мёртвого фокуса, едва не выжгла ему нервные каналы. Три дня в Доме Боли, неделя онемевших рук, и понимание, кристально-ясное, как адамантин: без жезла он — бомба с расшатанным запалом. Терновый Шип вырос из этого страха — не в переносном смысле, а почти в буквальном. Кельрак вложил в его создание всё, что знал о контроле, и кое-что, чего не знал, но угадал интуитивно. Жезл не просто сдерживал грубую силу — он структурировал её, как русло структурирует реку, позволяя чародею направлять поток, не выгорая изнутри.
