Ли'риюс пробился к ним не сразу. Повреждённая сеть пропустила сообщение с запозданием в несколько суток, и в походный лагерь долетели уже не новости о начавшейся беде, а дымящиеся обломки катастрофы, успевшей развернуться без них.
«…ку'Зауат… удар… Совет… башни горят… мифаль нестабилен…» Обрывки. Помехи. Треск. «…Яролил… мёртв… Круг разбит… Деваэрн и ку'Зауат… контроль над…» Тишина. Кристалл мигнул и погас. В тот же миг кристаллическая пластина во внутреннем кармане дёрнулась — коротко, резко, как сердце, пропустившее удар. Кельрак машинально прижал руку к груди. Пластина успокоилась, но ощущение осталось: что-то, очень далёкое и очень внимательное, отметило этот момент. Отметило — и запомнило. Дилаэль ку'Барригим, который не вздрогнул, когда бехиры в Первом горлышке могли легко смять почти все войско, который отдавал приказы голосом целителя посреди грохота и магического пламени — этот самый Дилаэль сидел сейчас с дрожащими пальцами и окаменевшим лицом мертвеца. Потом — медленно, очень медленно — он повернул голову к чародею.
— Яролил.
Яролил ку'Барригим. Илхарн. Учитель. Покровитель. Некромант, который был не совсем жив и не вполне мёртв, который ходил между мирами, как другие ходят между комнатами, который создал шесть мриггов из собственной силы и триста лет направлял военную магию Обители, оставаясь наставником всякого, кто претендовал на девятое кресло Совета. Мёртв. Кельрак закрыл глаза. Внутри что-то оборвалось — не громко, не больно, а тихо, как обрывается струна, натянутая слишком сильно. Яролил не был ему отцом. Не был другом. Он был чем-то большим и одновременно меньшим — осью, вокруг которой вращалась вся его жизнь, весь его путь от безымянного полукровки до мастера, претендующего на посох магистра. Без Яролила не было бы этого Саргха. И девятое кресло переставало быть личным призом — становилось местом, которое никак нельзя было отдавать Куавитре и его ставленникам. Без Яролила… Без Яролила не было бы и причины возвращаться на прежние позиции.
Кельрак закрыл глаза. Память услужливо подбросила картину, нежеланную и неотвратимую, когда он первый раз встретился с учителем. Кельраку было сорок три — мальчишка по меркам илитиири, щенок, дикарь с грубым даром, которого следовало либо приручить, либо умертвить. Яролил выбрал первое. Явился в подвал Фаэр Магтир, где полукровка сидел в цепях — за то, что грубой магией разнёс тренировочную площадку вместе с тремя старшекурсниками — и долго, невыносимо долго смотрел на него одним живым глазом. Второй — мёртвый, затянутый белёсой плёнкой, видящий Тень — оставался неподвижен, но Кельрак чувствовал, что и тот глаз тоже смотрит, только видит иное. «Ты боишься?» — спросил некромант голосом, лишённым интонации, как лишена интонации капель воды в подземной пещере. «Нет», — соврал Кельрак. «Врёшь», — сказал Яролил и впервые за весь визит улыбнулся. Улыбка была страшнее наказания. — «Хорошо. Страх полезен, маленький чародей. Ты пойдёшь со мной». И он пошёл. Не потому что хотел, а потому что альтернативой была смерть, а умирать в сорок три, не увидев ничего, кроме подвала и тренировочной площадки, казалось обидным. Обида — мощный двигатель любой карьеры в Подземье, значительно более надёжный, чем амбиции.
Кабинет Яролила. Кости. Повсюду — кости: на полках, в витринах, в аккуратных стопках на полу, подписанные мелким почерком, рассортированные по эпохам, расам и причинам смерти. Череп дракона на стене — настоящий, не копия, с трещиной от удара, нанесённого тысячи лет назад. Книги. Свитки. Запах — специфический, сухой, мертвенный, но без гнили, без тления. Запах вещей, которые перестали разлагаться давным-давно, задолго до твоего рождения. Запах вечности, если бы вечность умела пахнуть. «Смерть — это стена или дверь?» — спрашивал Яролил, усадив его в кресло, которое было слишком большим для сорокатрёхлетнего полукровки. Тот пожимал плечами. «Стена». «Неправильно. Дверь. Но замок заржавел, и мы, некроманты, — всего лишь мастера, которые постоянно пытаются его открыть». Потеря настоящего учителя — не формального, а того единственного, кто однажды увидел в ученике скрытое, — ощущается именно так. И лучше как можно дольше не узнавать этого чувства.
Теперь Яролил прошёл через собственную дверь. Или его протащили. Кельрак не знал деталей — и это было, пожалуй, хуже всего. Он не знал, как именно умер его учитель. Быстро? Медленно? В бою? От предательского удара в спину? Успел ли тот увидеть врагов своим мёртвым глазом, который видел Тень? Успел ли поднять защиту, или его застали врасплох — что казалось немыслимым, потому что Яролил ку'Барригим не бывал расслабленным с тех пор, как перестал нуждаться во сне? Пустота. Слово, точное, как удар кинжала. То место в груди, где Яролил занимал нишу, теперь зияло, как вырванное сердце — нет, хуже, потому что эту потерю хотя бы можно было увидеть, осознать, принять. Это была ампутация чего-то невидимого, чему нет названия ни в одном языке Хар'Олот: не любви, не привязанности, не благодарности, а чего-то составного, сотканного из всех трёх и ещё из чего-то четвёртого, что понимаешь только когда теряешь. И ещё одна мысль, холодная, как подземная вода: Высший. Барра'Тагник'зур, чья мощь превосходила весь Круг, вместе взятый — где же он? Куавитра не мог не учитывать его. Значит — учёл. Значит, знал что-то, чего не знали остальные. Или Высший — уже и не фактор вовсе. Эта мысль была хуже всех прочих.
Он открыл глаза.
— Куавитра ку'Зауат. Деваэрн.
Дилаэль кивнул. Куавитра ку'Зауат — архимаг, глава Дома Зауат, третьего из Девяти. Амбициозный, расчётливый, достаточно сильный, чтобы претендовать на большее, чем имеет сейчас. Кельрак в очередной раз вспомнил его — высокий, худой илитиири с лицом, похожим на клинок, и глазами цвета старого серебра. На лекции Тазаонара он сидел на одном из верхних балконов, и чародей поймал тогда его взгляд — оценивающий, холодный, с тенью чего-то, что он принял за зависть. Теперь понимал: это была не зависть. Это был расчёт. Куавитра смотрел на него и думал: «Пусть он уйдёт на Саргх. Город останется без его непредсказуемой силы. Идеальный момент». Глупо было прожить всю жизнь в сложном социуме илитиири, быть цринтрин, водить дружбу с Синаэ — и ничего не понимать в политической каше волшебного народа. Среди илитиири подобная недальновидность быстро приводила к закономерному, печальному итогу. Потому он и не был удивлён самим фактом переворота. Его тревожило другое, а именно время.
Куавитра не просто хотел власти — он и так правил городом фактически единолично, имея сильнейшую партию в Круге. Нет. Кельрак знал, чего он хотел: свой Саргх, свой вызов. Шагнуть вверх на ступень. Сравняться с Высшими, получить свою толику истинной, изначальной силы. Чем выше фаэрн забирается, тем выше становятся ступени, и тем труднее перебраться на следующую. Можно было прожить тысячи лет, собрать все знания о магии мира — и так и остаться архимагом. Чтобы стать Высшим, надо совершить нечто большее. Удивить богов. Или даже саму душу мироздания. И что-то подтолкнуло его действовать именно сейчас. Что-то изменилось. И полукровка, привыкший доверять интуиции не меньше, чем сухому расчёту, почему-то подумал, что в этом «что-то» есть знакомый холодный привкус — тот же, что шёл от хаззак-пластины с четырёхзрачковым глазом, найденной у дерро.
— Не связывай это с Саргх напрямую, — возразил Дилаэль. — Он ждал момента давно.
— Скорее тщательно готовил этот момент.
— Многие догадывались, что так будет… И он не просто ждал, — глухо сказал Дилаэль. — Он ударил в ночь, когда тебя уже убрали из че'иль Тагник'зур'с приказом, а Яролила можно было брать первым. Такие совпадения не бывают случайными никогда.
Да. Все знали, что Кельрак уведёт две сотни саргтлин и четыре тысячи драугров из города. Все знали, что Тазаонар будет занят лекцией и исследованиями. Все знали, что Яролил стареет — если это слово применимо к существу, балансирующему между жизнью и смертью — и что его реакция замедлилась. Куавитра планировал переворот давно, а Саргх просто открыл окно для его собственного испытания.
