Когда-то, вероятно, имя у неё всё же было. В другой жизни — той, что теперь виделась не прошлым даже, а чужим, периодически вспоминаемым сном — было солнце, и все зелёное, живое, настоящее. Лучи, дробящиеся на тысячи бликов сквозь кроны деревьев. Были родные слова, запах листвы после дождя, мягкая земля под босыми ногами. Здесь не осталось почти ничего, кроме обрывков воспоминаний. Даже кличка, которой её наградили дерро, была не именем, а отсроченным приговором: зулкир, «тварь, которая ещё не сдохла». И надо признать, для мутантов это оказалось на редкость точным определением.
Она была дартиир, светлой эльфийкой, хотя от прежней светлости в ней сохранилось немногое. Кожа, некогда золотистая, стала цвета старого пергамента, пряди, которые ещё не вырвали, висели грязными сосульками, а глаза, когда-то, кажется, зелёные, выцвели до мутной болотной блеклости. Крепость дерро — или, вернее, то, что они с привычной самоуверенностью называли крепостью — была огромной древней каверной, вырубленной чьими-то нечеловеческими руками задолго до нынешних хозяев. Стены её покрывала чёрная слизь грибов-паразитов, пахнущая кислым железом и сладковатой гнилью. В первые годы плена от этой вони её выворачивало, теперь же она могла есть всё, что не убивало немедленно. К рабству, если уж говорить честно, привыкают не потому, что оно становится легче, а потому, что тело удивительно небрезгливо в средствах собственного выживания.
Рабов держали на нижнем ярусе, в длинных штольнях с низкими потолками, приковав за щиколотки к общей цепи. Людей было больше всего, затем шли дуэргары, потом гоблины, а она, единственная эльфийка, числилась не работницей даже, а диковиной, предметом жестокого и очень практичного интереса. В шахты её не отправляли. Шаманы дерро полагали, что кровь дартиир усиливает магию. Раз в несколько дней её уводили в ритуальную каверну, собирали кровь в каменные чаши, бормотали над ней свои косноязычные заклинания, а потом возвращали обратно, выдавали миску грибной каши и оставляли до следующего раза. Она давно перестала сопротивляться — не от смирения, а от ясного понимания, что иногда выживание заключается в непротивлении и терпении. А ошибались они лишь в одном, магии в ее крови почти не осталось. Дартиир были плохо приспособлены к жизни в Подземье.
Дни в плену почти не различались между собой. Каждый был зерцалом предыдущего. Пробуждение от холода. Перезвон цепей — конвоиры проходили вдоль штольни, пинками поднимая тех, кто не поднялся сам. Миска каши — грибная, всегда грибная, с привкусом слизи и чего-то едкого, от чего немели дёсны. Работа — для неё это означало не шахту, а верхний ярус: поднос воды шаманам, уборка ритуальных залов, иногда — перетаскивание тюков с чем-то тяжёлым и мёртвым, от чего пахло фекалиями, тленом и запекшейся кровью. Потом — снова штольня, снова цепь, снова темнота. И сон без сновидений, если получится. Чаще не получалось.
Другие рабы говорили мало. Люди — те, что ещё сохранили рассудок — иногда перешёптывались по ночам, делясь слухами о побеге, о каком-то тоннеле, ведущем к поверхности. Она слушала их и молчала. Когда-то она тоже пыталась сбежать. Трижды. Первый раз — в первый год плена, когда ещё помнила своё имя и верила, что лес ждёт её за бесконечной толщей камня. Второй — через много лет, когда конвоир задремал на посту и цепь оказалась закреплена слабее обычного. Третий… третьего раза она не помнила отчётливо, только боль и темноту, долгую темноту, и чьи-то руки, державшие её, пока она кричала. После третьего раза она перестала пытаться. Не потому, что надежда умерла, а потому, что надежда стала каким-то чужим, непонятным словом на языке, которого она больше не помнила. Но сегодня было иначе. Сегодня, когда шаманы увели её обратно в штольню и приковали к цепи, и тяжёлые шаги стихли за поворотом, и темнота сомкнулась привычным кольцом — она услышала голос. Не снаружи. Внутри. Он пришёл тихо, как прилив — сначала лёгкое давление в затылке, потом покалывание за глазами, потом… слова. Не слова, нет. Образы. Ощущения.
Что-то настойчивое и холодное, как вода горного ручья, вливающаяся в пересохшее русло. Оно не говорило — оно спрашивало, но не словами, а прикосновениями к самой ткани её сознания, щупая, пробуя, оценивая. Что ты? Она вздрогнула. Вокруг спали рабы — храп людей, бормотание гоблинов, тяжёлое дыхание дуэргаров. Никто не шевелился. Никто ничего не слышал. Что ты? — повторился вопрос, и на этот раз она ощутила его яснее: любопытство, холодное и бесстрастное, как взгляд учёного на подопытное существо. Без злобы, без жалости. Чистый интерес. Она попыталась ответить — не словами, а мысленно, как отвечают на прикосновение — отдёрнуться, закрыться, стать невидимой. Когда-то она умела ставить ментальный щит — все дартиир учились этому с детства, ибо мир был полон тварей, охотящихся на разум. Но щит давно рассыпался, съеденный годами плена, болью и отчаянием, и её попытка закрыться была похожа на попытку остановить речной поток узкой ладонью с тонкими пальцами. «Не бойся», — не сказал, а словно вложил в неё голос, и в этих не-словах было столько равнодушия к её страху, что стало ещё страшнее.
— Ты — маленькая. Ты — неинтересная. Но ты — слышишь. Это… редкость.
А потом голос ушёл. Просто ушёл, как будто его и не было, оставив после себя только головную боль и привкус чего-то чужого в мыслях — солёного, минерального, похожего на вкус подземной воды, которую набирали из колодцев крепости. Она лежала в темноте, прижав ладони к вискам, и пыталась дышать. Пыталась понять, что произошло. Пыталась вспомнить, было ли подобное раньше — и не вспомнила, но… Что-то было. Не голос, но ощущение присутствия, далёкого и тяжёлого, как грозовая туча за горизонтом. Оно появилось недавно — несколько дней назад? Декаду? Год? И росло, как растёт гриб-паразит, незаметно и неостановимо. Что-то пришло в крепость. Что-то, чего боялись даже шаманы.
Она знала это, потому что видела. Не тогда — раньше, когда её вели через верхний ярус к ритуальной каверне. Обычно конвоиры тащили её по одному и тому же маршруту — третья штольня, подъём, поворот налево, длинный коридор с факелами. Но в тот раз, несколько дней назад, третья штольня была перекрыта — обвал или ремонт, она не разобрала, и конвоиры повели её через четвёртую, через секцию, которую она раньше не видела. Там была дверь. Большая, металлическая, не похожая на грубую работу дерро. Гладкая, без ручек и петель, с единственным украшением — выпуклым символом в центре, похожим на глаз с четырьмя зрачками, расположенными крестом. Дверь была закрыта, и перед ней стояли два дерро-охранника, крупные, молчаливые и с пустыми глазами. Те самые глаза, которые она потом видела у трёх других дерро в блестящих хитонах, приходивших к шаманам и разговаривавших с ними так, как хозяин разговаривает со скотом. Шаманы, которых не боялся никто в крепости, перед этими тремя сжимались, мельчали и становились тише, очень осторожно выбирая слова. За этой дверью что-то было. Она не видела, что, но чувствовала — даже сквозь толстый металл, даже её истощённым, почти мёртвым внутренним чувством.
Холод. Ментальный, а не природный. Холод разума, настолько огромного, что рядом с ним её собственное сознание казалось искрой рядом с ледником. Конвоиры протащили её мимо двери за считанные секунды, грубо дёрнув цепь, но этих секунд хватило, чтобы холод вошёл в неё и остался. С тех пор она слышала. Сначала — просто давление на разум. Потом — шёпоты. И вот теперь — голос.
Трое в блестящих хитонах появились в крепости примерно тогда же, когда началось давление в голове. Она не могла назвать точной даты — в подземелье время измерялось не днями, а событиями, и разных событий в рабской жизни было немного. Но связь ощущалась. До их прихода крепость жила обычной для дерро жизнью: грязной, жестокой, хаотичной, но — понятной. Шаманы правили, воины подчинялись, рабы работали. Добытая руда уходила куда-то дальше к королю Приберу. После их прихода что-то сдвинулось. Она стала замечать странные мелочи. Конвоиры стали молчаливее. Побои — реже, но, когда случались, били сильнее, с какой-то скупой точностью, словно дозированно, без привычной злобы. Рабов стали водить к ритуальным залам чаще, и не только её — людей тоже, хотя раньше шаманы интересовались лишь эльфийской кровью. Потом — исчезновения. Трое мужчин из дальнего конца штольни, крепких, ещё не сломленных. Их увели однажды утром и не вернули. Цепи остались пустыми. Когда она спросила — взглядом, а не словами, потому что ей казалось, что она давно разучилась говорить — старый дуэргар, прикованный напротив, только покачал головой и прижал палец к губам. Потом забрали двух гоблинов. Потом — ещё троих людей. И каждый раз это были конвоиры с пустыми глазами. Каждый раз — молча. Каждый раз цепи оставались незанятыми, и в штольне становилось чуть просторнее и намного страшнее.
