Не желая дольше оставаться близко к Опере, она бросилась прочь через толпу, неизбежно привлекая внимание, когда услышала позади:

- Мисс Уоррен! Постойте! От такого ужасного представления, впору бежать со всех ног. Лишь бы не слышать больше этот ужас, - чуть громче, чем следовало, сказал молодой человек, чтоб его точно услышали многочисленные зрители, уже начавшие шептаться.

Он шел к ней, как будто актер на сцене.

- Второй акт совсем безнадежен. И какому болвану пришло только в голову похвалить мисс Миллер? - он галантно предложил ей взять его под руку, - Позвольте проводить вас?

Опять сыграл на ее боязни дать пищу для сплетен. Привычно подумала, что сделала бы на ее месте Рейчел, Мина или Джин? Они бы вовсе не позволили с собой так обращаться! Как она порой ненавидела себя за это малодушие.

Привычно сдерживая бьющие через край эмоции, она позволила увести себя в экипаж, но там уже отстранилась. Лицо приняло замкнутое выражение. Отодвинувшись от своего спутника на другую сторону сидения, как можно дальше, она отвернулась к окну.

***

- Эмили, простите меня, - наконец произнес ее спутник.

Она удивленно воззрилась на него. Тени от уличного освещения плясали на его лице, придавая ему какое-то скорбное выражение. Он продолжал говорить, но было видно, что слова даются нелегко. Грубость исчезла без следа, а вместо нее проступило раскаяние. Эмили никогда не приходилось видеть его настолько искренним. В ту же самую секунду, еще не зная, о чем же пойдет речь дальше, она простила ему все.

- Чарли – обаятельный малый. Он пока еще виконт, но в будущем унаследует титул барона и полагающийся доход. Конечно, при его склонности к мотовству и разгульной жизни, не хватит даже его, но разумная жена смогла бы исправить этот недостаток, - мрачно изрек он.

- Зачем вы говорите мне все это?

- Он неплохая партия, а вы произвели на него определенное впечатление, - Джозеф помолчал и продолжил, - Я знаю, что у меня скверный характер. Я вспыльчив, груб и иногда жесток. Да наш сегодняшний поход в оперу – яркое тому доказательство. У меня почти нет друзей, мои слуги меня ненавидят, и если бы не щедрое жалованье, давно сбежали бы к другому хозяину. У меня нет положения в обществе. Единственное, в чем я добился успеха, так это в том, как заработать, но, оказывается, этого не всегда достаточно, - он с непонятным выражением посмотрел на свою спутницу и усмехнулся, - Черт, как же жалко все это звучит.

- Не говорите так! Да вы лучше большинства моих знакомых. Вы умны, добры. Вы настоящий джентльмен, - с непривычным жаром говорила Эмили и с чувством добавила, - Я восхищаюсь вами!

- Продолжайте, вы почти вернули мне веру в самого себя, - невесело усмехнулся Джозеф.

- Но это правда! Из всех, кого я знаю, вы сделали для меня больше всех! Вы, вы…– сообразив вдруг, что сказала слишком много и с таким несвойственным ей чувством, Эмили смущенно умолкла.

- Вы что же - влюблены в меня? – неожиданно спросил Джозеф.

- Вовсе нет, - поспешно ответила девушка.

Слишком поспешно.

Повинуясь моменту, мужчина склонился к ней. Горячее дыхание опалило, но она не отняла лица. Невесомый, как полет бабочки, поцелуй застыл на губах. Джозеф ожидал, что уж теперь-то Эмили, эта чопорная ханжа, оттолкнет его, но она не стала.

Ободренный первым успехом, Джозеф углубил поцелуй. Неискушенная в любви Эмили, сначала не ответила, лишь позволяя целовать себя, но потом, повинуясь каким-то своим, дремавшим ранее инстинктам, неумело, робко поцеловала его сама.

Ее губы были мягкими и податливыми. Он притянул ее к себе, почувствовав, как она затрепетала в его объятиях. Он стал целовать ее лицо, спустился к шее, его руки блуждали по ее телу, а сам он ждал, что Эмили сейчас отстранится и залепит пощечину, но та отдалась во власть новых ощущений. Казалось, ей были приятны его действия. Ее дыхание с шумом вырывалось, она прильнула к нему. Многообещающее начало.

Почувствовав неудобную тесноту в штанах, Джозеф с сожалением отстранился. Эмили тяжело вздохнула, как будто с не меньшим, чем он сам, сожалением. (Или это только показалось ему?). Он бы сейчас многое отдал, чтоб оказаться в спальне, а не в экипаже. Тогда он не стал бы сдерживать охватившую его страсть.

- Я что-то сделала не так? - набравшись смелости, робко спросила Эмили.

Так много невинности было в ее вопросе, что он лишь убедился, что поступает правильно. Подобное, особенно впервые, должно произойти точно не в карете.

- Если мы продолжим, к алтарю вы пойдете уже искушенной женщиной, - со смешком ответил мужчина, - Я знаю, что неотразим, но давайте дождемся все-таки брачной ночи.

- Простите, - потупилась Эмили.

- Не стоит. Я в восторге. Признайтесь, вы старательно прогуливали занятия, где вас учили быть приличной леди? – подначил он ее и притянул в объятия.

Кто бы мог подумать, что за маской чопорной святоши скрывается такой огонь. Эмили сопротивлялась и более невинным, с его точки зрения, вещам. Она расставила книги в его особняке в каком-то только ей одном понятном порядке, придя в ужас, впервые пробравшись в его кабинет. С ее легкой руки на загнутых ножках у всех столиков и стульев появились чехольчики, потому что иначе не прилично. А платья неизменно выбирала самых скучных простых фасонов с неизменно высоким воротником.

Правила приличия были вбиты железной рукой гувернантки с раннего детства, а отход от них выводил из равновесия. Но, видимо, даже гувернантке, несмотря на все попытки, не удалось сделать из своей подопечной непробиваемую ханжу.

Как-то, разомлев от выпитого вина, она поделилась, какими нравоучениям ее снабжали многочисленные няньки. Он тогда не знал, то ли смеяться, то ли злиться на столь лицемерные внушения. И порой начинал думать, что в брачную ночь она, как и подобает добродетельной жене, закроет глаза и будет думать об Англии.

Но Эмили преподнесла еще один сюрприз.

Приятный сюрприз.

Джозеф немало удивил своего кучера, когда рано утром приказал везти себя не в Сити, как обычно, а на Гарден-сквер. В глазах бесновался зеленый огонь, тон был груб, а руки теребили трость, что красноречивее всего говорило о том, что хозяин в бешенстве.

И в хорошем-то настроении тот был не склонен к разговорам. Теперь же старый Чак решил за лучшее молчать и не высовываться. Не хотелось бы ему на склоне лет, чтоб тот прошелся по его спине этой тяжеленной штуковиной. Хозяин так, конечно, никогда не делал. Кричать – кричал, увольнять – увольнял, и требовал сверх меры, был груб, вспыльчив и зол, но чтоб бить – никогда. Но все бывает впервые. Вон, например, мистер Арнольт забил до полусмерти садовника, а ведь таким приличным человеком казался. Вот и Чаку не улыбалось стать тем «счастивчиком», кто впервые узнает, насколько тяжела рука хозяина.

Замотавшись в длиннющий шарф, связанный заботливой рукой Мэлли, он скомандовал лошадкам:

- Трогай, Ари! Давай, Пру!

Это были его любимицы. Две прекрасные чистокровки гнедой масти, похожие друг на друга как две капли воды. Обе умнее иных людей. Обеих он любил почти также нежно, как и Мэлли. Лошади лучше людей, никогда зла не причинят. А что взбрыкнут или укусят, так думать нужно – к каждой божьей твари свой подход надобен.

Мысли опять вернулись к дочери. Он посылал ей почти все жалованье, да только не просто ей, бедняжке, свести концы с концами. С тех пор, как выгнал ее прежний хозяин мистер Кру, вдову с двумя малыми и третьим на подходе, прижитым от него же, так и совсем дела плохи стали. Уж она его умаляла, в ногах, говорит, ползала, а только все одно – оттолкнул ногой на стылую землю и мимо прошел.

«Чтоб к вечеру духу твоего тут не было» - сказал он ей и словом грубым обозвал.

По морщинистой щеке побежала слеза. Опомнившись, он быстро вытер ее пушистой необъятной перчаткой, тоже связанной дочерью. Уж какая она у него мастерица – и вяжет, и кружево плетет, и даже шить умеет. Ну, за что ей такая нелегкая судьба?