Она сделала еще одну попытку зашнуровать платье. В этот раз получилось лучше. По-видимому, это был какой-то облегченный вариант, потому что привычные платья она ни за что не смогла бы надеть без посторонней помощи.

Она снова окинула себя внимательным взглядом и попыталась рассмотреть в осколке треснутого, запыленного зеркала. Платье ожидаемо село криво, концы шнуровки, которые у нее не получилось спрятать, болтались за спиной.

Вот в этом ей предстоит ехать в церковь святого Павла? Именно в таком виде Джозеф хочет видеть свою невесту? В самом деле? Он, для которого внешний вид значит столь много, который с помощью этой женитьбы хотел войти в высший свет, решил обрядить ее в эти тряпки? Существуют тысячи способов унизить ее. Так почему нельзя было выбрать что-то более милосердное или что-то, что хотя бы не бросает тень на него самого? Ведь, поведи он ее к алтарю в этом виде, и ему тоже не удастся избежать пересудов. Неужели он не понимает этого?

На мгновение Эмили страстно захотелось, чтобы Джозеф оказался где-то поблизости. Тогда она высказала бы ему все, что думает о нем и его мнимой обиде. Ведь ничего такого она ему не сказала. Он сам называл себя дельцом и даже гордился этим. Так в чем ее вина? К тому же не следовало так поступать с Рейчел. А потом чувство всепоглощающей вины затопило ее без остатка.

Он столь много сделал для нее, а она ответила черной неблагодарностью, растоптав его благородство и доброту. Отчаяние все больше завладевало ей, только спустя час ей удалось немного успокоиться.

Она села на изжеванный молью стул, поставила на стол осколок зеркала и схватилась за видавшую лучшие времена расческу. Сейчас ей хотелось причесать себя как можно лучше и ни в коем случае не делать тот унылый пучок, что был у нее в тот вечер.

Спустя час она отказалась от этой затеи, не сумев неловкими руками соорудить на голове ничего сложнее самого простого пучка. Почти, как в тот вечер. Время неумолимо продолжала свой бег, приближая час ее позора.

От невеселых мыслей и тягостного ожидания ее отвлек стук. Должно быть, за ней приехали, чтобы отвезти в церковь. Донал, умевший тонко чувствовать ее настроение, несмотря на свой отъявленно бандитский вид, который, казалось, исключал такую возможность, исполнил обязанности горничной и открыл сам, а через пару минут уже стучал в ее дверь, сообщая о том, что за ними приехали.

Взглянув на себя в зеркало в последний раз и убедившись, что ничего не поменялось, Эмили тяжело вздохнула и уныло побрела к выходу.

Она прибыла одной из последних. Еще в карете, понимая, что задерживается, она знала, что это неспроста. Пунктуальный до неприличия Джозеф, не терпел опозданий но, по-видимому, дал незнакомому вознице указание, чтоб карета еле катилась по улицам Лондона. Так и произошло.

Ее приезд был обставлен со всевозможной помпой, как у какой-нибудь сказочной принцессы. Не хватало лишь праздничного салюта, потому что глашатай, звучно объявивший ее приезд прямо перед церковными ступенями, имелся.

Такой прием смутил бы и более бойкого человека, Эмили же стала бояться собственной тени. Вокруг навязчиво обступили малознакомые люди с развязными манерами. Кто-то приносил фальшивые поздравления, кто-то желал быть представленным, но хуже всех был Джозеф.

В противоположность Эмили, он отказался от излюбленных безвкусно-ярких тонов и наконец-то был одет с щеголеватой небрежностью человека, для которого абсолютно не важно, где быть: на собственном венчании, в театре или за карточным столом. На контрасте с ним она почувствовала себя еще более жалкой. Очевидно, именно этого он и добивался. Он преданно заглядывал ей в глаза, как мог бы делать действительно влюбленный молодой человек, но в противовес тому – злобно улыбнулся.

Таким она его еще не видела, и была вовсе не рада познакомиться с этой стороной натуры. Невольно вспомнилось, как в одну из первых встреч он предупреждал, что может быть жестким. Слышать эти слова от красивого, даже хрупкого, похожего издалека на девушку, молодого человека было странно. И тогда Эмили легкомысленно предположила, что он решил ее испугать, или ей никогда не доведется увидеть его таким. Этот же Джозеф не шел ни в какое сравнение с Джозефом в театре. Тот был вспыльчив, груб и рассержен, а сейчас перед ней был расчетливый, злой монстр.

С сахарной улыбкой, он представлял свою невесту, как будто она нуждалась в этом, расхваливая напропалую ее скромность и целомудрие в таких красках, что уже через несколько минут последний болван понимал, что она вовсе не обладает этими качествами. Все это представление было бы уместней при помолвке. По крайней мере, подобные речи можно было бы услышать где-нибудь в сельской глубинке, когда отцы семейства расхваливают своих детей.

Здесь же, у входа в церковь святого Павла, среди чопорных аристократов и самодовольных мещан поведение Джозефа выглядело, по меньшей мере, неуместным. Но тот как будто не замечал ничего. Он был в ударе. Не позволяя себе замолкнуть ни на минуту, он расхваливал свою невесту точно так же, как уличная торговка расхваливает свои несвежие устрицы.

Эмили так и не поняла, зачем он устроил это представление, пока они не зашли в церковь. И там, практически на ступенях, в очередной раз с фанатичным безумием прославляя чистоту и непорочность, а также безупречный вкус невесты, он рассказал об обстоятельствах их знакомства. Он утверждал, что с первого же взгляда был сражен красотой девушки. И расхваливал великолепное платье, в котором она была.

- Да вы и сами можете в этом убедиться, - с этими словами он помог Эмили снять пальто.

Платье и раньше-то выглядело непритязательно, ужасные воланы нет-нет да выбивались из-под полы, но сейчас, когда глаза всех присутствующих были обращены на нее, оно вдруг показалось еще более неприличным и вызывающим, чем раньше.

Девушка почувствовала себя скаковой лошадью, которую демонстрируют перед скачками. Причем, не самой породистой. От стыда хотелось провалиться сквозь землю.

Ей показалось, что она услышала дружный вздох всех гостей, и еле подавляемый смех. А Джозеф тем временем продолжал разыгрывать роль простодушного дурачка. Вот только глаза оставались холодными как лед.

Снова затопило чувство вины. Насколько больно она сделала ему, что он теперь, как раненый зверь готов крушить все вокруг и предать собственные мечты. Их семейная жизнь могла бы сложиться удачно, но именно Эмили разрушила все неосторожными словами.

Она попыталась заговорить с ним, чтобы объяснить, как ей жаль, вымолить прощение. Но в кругу гостей это было невозможно. А Джозеф, даже если видел ее попытки помириться, был неумолим.

Церемония, наконец, началась. Приглашенные расселись по скамьям, Джозеф ушел к алтарю, а Эмили предстояло одной пройти по проходу через ряды. Отстраненно она отметила, что гостей даже больше, чем на венчании Минервы. Будь это при других обстоятельствах, она была бы даже рада, но сейчас все это больше напоминало ночной кошмар.

Она молилась, чтобы не запнуться и не упасть. Хотя, наверное, ее жених только порадовался бы такому исходу, но бог был милостив, и она прошла вдоль рядов совершенно спокойно. Наконец, она встала рядом с женихом. На мгновение ей показалось, что в его глазах промелькнуло что-то похожее на сожаление, но тут же отбросила эту мысль. Джозеф точно не способен на такие эмоции.

Торжественность момента портило бесконечное шушуканье, шум и непрерывные шорохи. Гости, казалось, и минуты не могли просидеть, чтобы не высморкаться, внезапно встать и заговорить с соседом. Недовольный священник свирепо посмотрел на них и начал свою речь.

Погруженная в свои переживания, Эмили плохо усвоила, что он говорил. Скорее всего, что-то подобное тому, что она уже слышала на свадьбе Мины. Она смотрела на своего жениха, пытаясь понять, что чувствует он, но его лицо было бесстрастно, застыв неживой маской.

В какой-то момент она и Джозеф принесли друг другу неуместные в своей абсурдности клятвы. О каком уважении, любви или верности может теперь идти речь? Она все испортила. Эмили еле держалась, чтобы не расплакаться.