Тридцать процентов. Чужих. Водяных. Но в его каналах. В его руках. В его теле.

Хан-Кровь висел в воздухе. Лицо изменилось. Не интерес. Не спокойствие. Злость. Впервые злость. Потому что его ударили. Дважды. Потому что его щит пробили. Потому что женщина из Ордена встала на сторону мальчика, а не его.

Он поднял руки. Обе. К небу. Фон вспыхнул. Ярче. Мощнее. Дыра от луча пульсировала, но не мешала: резервуар огромен, потеря — капля в море. Структура новая, другая, не давление — что-то хуже.

Чёрный огонь. Не шар. Не стена. Поток. Непрерывный, ревущий, как из сопла реактивного двигателя. Направленный на стену. На ворота. На всё.

Сэлин — щит. Водяной барьер перед стеной. Мощный, глубокий, как стена воды: от парапета до земли. Чёрный огонь ударился. Вода зашипела, пар взметнулся. Барьер держал. Но давление нарастало. Огонь прожигал воду, как кислота прожигает ткань. Медленно, но неостановимо.

— Бей! — крикнула Сэлин. Голос срывающийся, хриплый. Руки вытянуты, удерживая барьер. Лицо белое. Пот градом. — Бей сейчас! Я не удержу долго!

Эран встал. С коленей. Впервые за последние минуты. Тридцать процентов, чужих, водяных, дали силу. Не его силу. Чужую. Но силу.

Тройное Слияние? Нет. Не с чужим Эфиром. Не с Водой в каналах. Тройное Слияние требует Арканум. Чистый. Его. Собственный. А его — ноль.

Но Вода. Тридцать процентов Воды. Что он мог с Водой?

Мысль пришла. Не из головы. Из тела. Из каналов, которые были заполнены чужим Эфиром, чужой стихией, чужой водой. Из памяти, которая не была его: памяти Сэлин, вложенной вместе с Эфиром в его тело.

Ледяное копьё. Нет, не копьё. Ледяной поток. Как река, замёрзшая в полёте. Как водопад, остановившийся в воздухе. Вода, замороженная, сжатая, направленная как таран. Не стихийная атака. Гидравлическая. Масса, помноженная на скорость, помноженная на холод.

Он направил. Обеими руками. Вверх. В Хан-Кровь.

Поток, ледяной, белый, ревущий, вырвался из его рук. Не из правой (правая молчала, каналы обожжены Тройным Слиянием). Из левой. Из обеих, через левую больше. Тридцать процентов в один удар. Всё, что было. Всё чужое. Всё, отданное Сэлин.

Поток ударил в чёрный огонь Хан-Крови. Вода против Огня. Стихия против стихии. Лёд против пламени.

Не пробил. Не погасил. Но замедлил. Задержал. Отвлёк.

И в этот момент Корвус ударил.

Корвус поднялся. С коленей. С нуля резервуара. Нет, не с нуля. С того, что ниже нуля. С того, что маги называют «дном»: последний слой Эфира, который нельзя тратить, потому что если потратишь, каналы разрушатся. Навсегда. Необратимо. Как у Грэма.

Корвус потратил. Дно открылось. Каналы закричали (он чувствовал: Эран чувствовал его боль через Эфирное поле, как чувствуют гром через стены). Каналы горели. Рвались. Ломались.

Но огонь. Его огонь. Его стихия. Его жизнь. Тридцать лет он горел. Тридцать лет его огонь освещал ему путь, согревал его тело, спасал его жизнь. И сейчас огонь ответил. В последний раз. Может, в последний.

Огненный столб, вертикальный, ревущий, не белый — золотой. Цвет, которого Эран не видел раньше. Цвет огня, который горит на дне: на последнем, запретном, самоубийственном запасе. Золотой огонь ударил вверх. В Хан-Кровь. Снизу, в ту дыру, которую оставил луч Тройного Слияния. В единственное место, где кровавая защита отсутствовала.

Хан-Кровь не успел. Не перестроил. Не закрыл дыру. Потому что ледяной поток Эрана отвлёк. Потому что водяной барьер Сэлин держал. Потому что он впервые воевал не против одного мага. Против трёх. Одновременно. С разных сторон. С разными стихиями.

Золотой огонь вошёл в дыру. Как игла в рану. Как раскалённый стержень в трещину.

Хан-Кровь закричал. Второй раз. Громче. Длиннее. Крик, который на этот раз был не удивлением. Болью. Настоящей. Физической. Абсолютной.

Его фон мигнул. Тускло, ярко, тускло. Потом тускло. Потом ещё тусклее.

Он упал. С воздуха. Невидимые ступеньки рассыпались. Двадцать метров вниз. К полю. К телам. К крови.

Упал тяжело, как камень. Удар глухой, мокрый. Поле содрогнулось.

И лежал.

Тишина.

Абсолютная. Оглушающая. Тишина, которая бывает только после самого громкого звука. После конца.

На стене люди лежали. Сидели. Стояли некоторые. Смотрели на поле. На тело, лежащее среди мёртвых. На Хан-Кровь, который минуту назад стоял в воздухе, как бог.

Он шевелился. Слабо. Руки скребли землю. Тело дёргалось. Фон мерцал: тускло, неровно, угасая. Как свеча, которую задули, но которая ещё тлеет. Ещё не погасла. Ещё может вспыхнуть.

Но не вспыхнула.

Потому что на поле, из рядов варваров, никто не двинулся. Никто не побежал к нему. Никто не попытался спасти, поднять, помочь. Армия, пять тысяч человек, стояла. И смотрела. Как стадо, у которого убили вожака.

И начала отступать.

Медленно. Сначала задние ряды. Потом средние. Потом конница на флангах. Не бежали. Отходили. Без паники, без криков. Молча. Как вода, которая уходит после прилива: тихо, неостановимо, оставляя за собой пустоту.

Хан-Кровь лежал на поле. Один. Среди мёртвых. Его фон погас. Не умер. Эран чувствовал: жизненная энергия, тусклая, еле заметная, ещё теплилась. Не умер, но не встал. Не мог встать. Дыра в его Эфирном теле расширилась: золотой огонь Корвуса прожёг изнутри, расплавил, разрушил центральные каналы. Кровавая структура рассыпалась. Без жертв, без крови, без подпитки она не могла восстановиться.

Он лежал. И армия уходила.

На стене Корвус упал. Лицом в камень. Тело обмякло. Руки раскинуты. Фон нулевой, ниже нулевого: каналы повреждены, может, необратимо. Может, как у Грэма. Может, нет.

Сэлин на коленях. Лицо серое. Руки трясутся. Резервуар на двадцати процентах.

Лира стояла. Рядом с Сэлин. Держала её за плечо. Маленькая девочка держала взрослую женщину.

Эран стоял. На парапете. Ноль процентов снова. Каналы пусты. Тело пусто. Голова пуста. Всё пусто.

Но стоял.

Смотрел на поле. На уходящую армию. На тело Хан-Крови, неподвижное среди мёртвых. На закат, который наконец случился: оранжевый, красный, кровавый — небо горело. Как огонь Корвуса. Как луч Тройного Слияния. Как мир, который закончился и начался заново.

— Стоим, — сказал Мэрт. Голос сорванный, хриплый, едва слышный. Он лежал на боку, у парапета, кровь из раны на голове, шлем потерян. Но глаза открыты. Живые.

— Стоим, — повторил он. Громче. Хрипло. Но так, чтобы услышали.

Солдаты услышали. Маги услышали. Лучники услышали. Все, кто мог слышать, услышали.

— Мы стоим.

Кэлдор стоял.

Ночь пришла как обезболивающее.

Темнота, мягкая, зимняя, пахнущая снегом и гарью, опустилась на Кэлдор как одеяло, которым накрывают раненого: не лечит, но прячет. Прячет то, что не хочется видеть. Прячет поле перед стеной, покрытое телами. Прячет кровь на камнях парапета, чёрную в темноте, неотличимую от теней. Прячет лица мёртвых, которые днём смотрели в небо открытыми глазами, а теперь слились с землёй, с грязью, со всем, чем стали.

Темнота не лечила. Но прятала. И за это Эран был ей благодарен.

Он сидел на парапете. Том самом, который укреплял вчера. Спиной к полю. Лицом к городу. Ноги свисали внутрь, над десятиметровой пустотой. Если бы упал — разбился бы. Но не мог упасть: тело не двигалось. Сидело там, куда его поставили, как каменная статуя на краю крыши. Неподвижное. Пустое.

Резервуар — ноль. Абсолютный, бездонный, окончательный ноль. Не «пятнадцать процентов, через час будет двадцать». Ноль, который означал: каналы пусты. Опустошены до дна, до стенок, до того слоя, ниже которого — разрушение. Корвус пробил этот слой. Потратил «дно». Может, навсегда повредил каналы. Эран не пробил. Остановился на краю. Тройное Слияние высосало три процента, и каналы сжались, как мышцы после судороги. Болезненно, но не необратимо.

Правая рука молчала. Покалывание, которое преследовало три месяца, исчезло. Не затихло, не притупилось. Исчезло. Как зубная боль, которая вдруг прошла: радуешься, но тревожишься, потому что — почему? Потому что зуб выпал? Или нерв умер? Или боль вернётся позже, сильнее?