Что — ещё — мелкий может? Чего — ещё — Рэт не знает?

— Жила — запомнит, — сказал Рэт тихо. После долгой паузы. — Он — не из тех, кто прощает. Не из тех, кто забывает. Он — ждёт. Ждёт — и смотрит. И когда решит, что ты — слабее, чем кажешься, или что ты — опаснее, чем нужно — он придёт. Снова. Не с шестью. С двадцатью.

— Я знаю.

— Полтора серебряных — много.

— Полтора серебряных — дёшево. За то, чтобы он не приходил. За тишину. За время. Время — дороже серебра.

Рэт — промолчал. Потому что — мелкий был прав. Опять. И это — раздражало больше всего. Раздражало — потому что Рэт привык быть самым умным в комнате. Привык — считать быстрее, видеть дальше, понимать раньше. А мелкий — считал ещё быстрее. Видел — ещё дальше. Понимал — ещё раньше.

На следующий день Эран пришёл к Рэту с другим предложением. Утром, перед каменоломней. Рэт — сидел у стены, жевал сухарь, смотрел в потолок. Задумчивый. Непривычно тихий.

— Рэт. Мне нужна информация.

— Какая?

— О Псах. Всё, что есть. Маршруты — кто где ходит, когда, как часто. Точки сбора — где Жила встречается со своими, где считает деньги, где спит. Люди — имена, лица, привычки, слабости. Кто — верен Жиле. Кто — нет. Кто — хочет его место. Всё.

Рэт — перестал жевать. Посмотрел — на Эрана. Прищурился.

— Зачем?

— Потому что полтора серебряных в неделю — временное решение. Ты сам это знаешь. Рано или поздно — Жила захочет больше. Захочет знать — откуда деньги, кто покупает, сколько я зарабатываю на самом деле. Или — решит, что проще забрать всё, чем брать часть. Или — кто-то из его людей решит, что заслуживает большего. Или — просто настроение у него будет плохое в один из вторников, и он придёт — не за серебром, а за мной.

Пауза.

— Мне нужно — знать его. Знать — всё. Чтобы, когда придёт время — быть готовым.

— Готовым — к чему?

Эран — не ответил. Но Рэт — понял. По глазам. По тому, как мелкий — спокойно, без бравады, без злости, без мальчишеского задора — произнёс слова «когда придёт время». Не «если». «Когда.» Уверенность — не в том, что время придёт. Уверенность — в том, что он будет к нему готов.

Рэт — доел сухарь. Вытер руки о штаны. Посмотрел в потолок — ещё раз, как будто искал там ответ. Не нашёл.

— Ладно, — сказал он. — Тикс — знает порт лучше, чем собственные карманы. Мышь — знает переулки, каждый закоулок, каждую щель, каждую крысиную нору. Я — знаю людей. Кто — с кем пьёт, кто — кому должен, кто — на кого злится. Дадим тебе — карту. Не на бумаге — в голове. Полную. Подробную. Живую.

— Спасибо.

— Не благодари. Это — не подарок. Это — страховка. Моя — страховка. Потому что если Жила придёт — он придёт не только за тобой. Он придёт — за всеми нами. И я хочу быть готов.

Он — встал. Отряхнулся. Пошёл к двери.

— Рэт, — позвал Эран.

— Что?

— Ты — хороший партнёр.

Рэт — остановился. Не обернулся. Стоял — спиной. Три секунды. Пять.

— Партнёр, — повторил он. Тихо. Как будто — пробовал слово на вкус. Как будто — раньше его никто так не называл.

Вышел. Дверь — закрылась. Тихо, без скрипа — Эран починил петли магией Земли на прошлой неделе.

Карта — строилась. Слой за слоем. Как всегда. Как всё в его жизни — в этой, второй, единственной, которая имела значение.

Она нашла его на рынке.

Не случайно — Эран это понял сразу. В ту же секунду, когда почувствовал взгляд — не сенсорикой, не Эфиром, а чем-то старше и проще. Тем самым зудом между лопатками, тем невидимым прикосновением к затылку, которое появляется, когда кто-то смотрит на тебя слишком долго, слишком пристально, слишком — намеренно. Человеческое чувство, древнее любой магии. Инстинкт добычи, которая ощущает присутствие хищника.

Он стоял у прилавка травника — того самого старика с жёлтыми зубами и запахом полыни — и выбирал ягоды крэт-куста. Ягоды — мелкие, почти чёрные, с терпким, слегка горьковатым запахом. Третий пучок за эту неделю. Старик — уже привык, не спрашивал, для чего. Просто — отвешивал, брал деньги, кивал. Постоянный клиент — лучшая реклама.

Взгляд — был не оттуда. Не от старика, не от торговки рыбой через два прилавка, не от мальчишки, который крутился рядом, высматривая, что стянуть. Взгляд — был сбоку. Справа. Из толпы. С расстояния — метров пятнадцать, может двадцать. Неподвижный. Терпеливый. Знающий.

Эран — не повернул головы сразу. Привычка. Грэм учил: «Если чувствуешь слежку — не поворачивайся. Сначала — определи направление. Потом — расстояние. Потом — намерение. Потом — решай. Поворачиваться — последнее. Поворачиваясь — ты показываешь, что заметил. Иногда — лучше не показывать.»

Сенсорика — узкий луч, вправо, по направлению взгляда. Пятнадцать метров. Точка — маленькая, тусклая, детская. Не маг — Эфирного фона нет. Обычный человек. Ребёнок. Двенадцать — тринадцать лет. Стоит — неподвижно. Смотрит — на него.

Он — обернулся.

И — узнал.

Девочка. Его возраста — двенадцать, может тринадцать, точнее не определить: голод и улица размывают возраст, делают детей старше, а взрослых — моложе, пока разница не стирается и остаётся только — выживший. Худая — не просто худая, не по-подростковому тонкая, а — высушенная, выжатая, как щепка, оставшаяся от полена, которое горело слишком долго. Кости — проступали сквозь кожу на запястьях, на скулах, на ключицах, которые виднелись из-под ворота слишком большой, чужой рубахи.

Тёмные волосы — коротко остриженные, неровно, рвано, как будто резали ножом. Не парикмахерскими ножницами — ножом. Охотничьим, или кухонным, или тем, что попался под руку. Пряди — торчали в разные стороны, как перья у потрёпанной птицы. Лицо — узкое, скуластое, с острым подбородком и тонким носом. Губы — сжатые в линию, как шрам. Глаза — тёмные, почти чёрные, глубоко посаженные, с выражением, которое Эран видел только у определённого типа людей.

Не у голодных. Не у испуганных. Не у отчаявшихся.

У — злых.

У людей, которые потеряли всё и не простили мир за это. Которые смотрели на окружающих не с мольбой и не с надеждой, а с тихой, постоянной, ровно горящей яростью — как угли в затухающем костре, которые кажутся потухшими, пока не наступишь.

Левое предплечье — обожжённое. Шрам — старый, затянувшийся рубцовой тканью, но всё ещё красный, блестящий, стянувший кожу в неровную, мятую, сморщенную карту чужой боли. Ожог — не маленький: от запястья до локтя, по внутренней стороне, там, где кожа тоньше всего и нервных окончаний больше всего. Это — болело. Когда-то — невыносимо. Сейчас — наверное, тоже, по ночам, в холод, когда рубцовая ткань стягивается и тянет, как верёвка, которой связали руку.

Она не прятала ожог. Не закрывала рукавом. Носила его — открыто, на виду, как носят — медаль. Или — приговор. Рукав — засучен до локтя, нарочито, демонстративно, как будто она говорила каждому, кто смотрел: «Видишь? Это — моё. Не отворачивайся.»

Лира. Дочь кузнеца из сожжённой деревни. Нет — дочь мага, который притворялся кузнецом.

Девочка из колонны беженцев. Та, с которой он шёл бок о бок три дня — молча, без слов, без разговоров, — потому что слова были не нужны. Два ребёнка, которые видели слишком много и повзрослели слишком рано — не разговаривают. Они — молчат. Вместе. И это молчание — честнее любых слов.

Та, которая исчезла в толпе у ворот Кэлдора. Растворилась — как дым, как тень, как капля воды в реке. Он — заметил её отсутствие. Тогда — мельком, краем сознания, как замечаешь, что в комнате стало тише. Не стал искать. У него были другие приоритеты: выжить, найти угол, не замёрзнуть, не умереть от голода. Потом — зелья, Рэт, Маллер, Псы. Потом — всё остальное.

Но он — помнил. Помнил — её молчание. Её глаза. Её ожог, который она не прятала. Её — присутствие, тихое и твёрдое, как камень в кармане.

И вот — она стоит. На рынке. В пятнадцати метрах. Смотрит — на него. Теми же глазами. С тем же выражением. Как будто — и месяца не прошло. Как будто — колонна беженцев всё ещё тянется по дороге, и они — всё ещё идут рядом.