«Папа. Мама. Кайл».

«Мы стоим».

Он убрал медальон. Под рубаху. К сердцу. Посмотрел на стену. На камень, на трещины, на копоть.

Потом посмотрел на Лиру. На Рэта. На Мышь, Тикса, Дэна.

На город. На Кэлдор, который горел огнями всю ночь и теперь, в сером утреннем свете, выглядел тем, чем был: побитым, усталым, израненным. Но живым.

— Что дальше? — спросила Лира. Тихо. Как спрашивают у человека, который стоит на перекрёстке: налево, направо, прямо?

Эран не ответил. Сразу. Посмотрел на восток. На небо, которое светлело. На солнце, которое поднималось из-за горизонта, из-за туч, из-за всего, что было вчера.

Новый день. Первый после боя. Первый новой жизни.

— Дальше, — сказал он, — нужно починить стену. И сварить зелья. И найти Дорна. И поговорить с Корвусом. И с Сэлин. И подумать.

— О чём?

— О том, что делать с миром, в котором Хан-Кровь не единственный. В котором Орден забирает детей. В котором кровавая магия существует. В котором всё нужно менять.

Лира посмотрела на него. Тёмные глаза. Злые. Живые.

— Ты собираешься менять мир?

— Не сегодня, — сказал Эран. — Сегодня зелья. Завтра стена. Послезавтра посмотрим.

Рэт хмыкнул. Коротко, через нос. Привычно.

— Ты ненормальный, — сказал он.

— Возможно.

Мышь подошла. Маленькая. Тихая. Протянула руку. В руке не гвоздь. Яблоко. Зелёное, с коричневым боком. Откуда достала? Из кармана? Из подвала? Из ниоткуда?

— Поешь, — сказала она. Тихо. — Ты худой.

Эран взял. Посмотрел на яблоко. На Мышь. На её глаза, в которых впервые не было страха. Не было настороженности. Не было ничего, кроме простой, детской, абсолютной заботы.

— Спасибо, — сказал он.

Укусил. Сок потёк по подбородку. Сладкий. Кислый. Живой.

Яблоко — вкус жизни. Простой. Настоящей. Той, ради которой стоит стоять на стенах.

Кэлдор восстанавливался.

Не быстро. Не легко. Не как в сказках, где герой побеждает дракона, и на следующее утро птички поют, цветочки цветут, и все живут долго и счастливо. Нет. Кэлдор восстанавливался, как восстанавливается человек после тяжёлой болезни: медленно, болезненно, с откатами и рецидивами, с днями, когда кажется, что всё хорошо, и днями, когда кажется, что ничего не хорошо и не будет.

Первая неделя — мёртвые.

Их хоронили. Каждый день. С утра до вечера. Двести двенадцать защитников. Тысяча с лишним нападавших (тех, кого решили похоронить, а не оставить на поле: бургомистр Гарвен настоял: «Мёртвые — не враги. Мёртвые — мёртвые. Похороните всех»). Общее кладбище — за южной стеной, на холме, том самом, с которого Эран три месяца назад впервые увидел город. Теперь холм был изрыт: ряды могил, свежая земля, деревянные кресты (для защитников) и простые камни (для варваров).

Эран помогал. Не руками (руки дрожали, тело не слушалось, каналы восстанавливались медленнее, чем хотелось). Магией Земли, когда резервуар позволял: размягчал мёрзлую землю, чтобы копателям было легче. Два процента на могилу. Двести двенадцать могил — четыреста двадцать четыре процента. Резервуар восстанавливался по десять-пятнадцать процентов в день, и он каждый день тратил: на могилы, на стену (которую продолжал ремонтировать), на зелья (которые снова были нужны: раненых сотни, лекарей двое, его мази и пасты — единственное, что работало достаточно быстро).

Вторая неделя — живые.

Раненые выздоравливали. Или не выздоравливали. Храмы, все три, были забиты: на полу, на скамьях, на алтарях (жрецы смотрели косо, но молчали: люди важнее богов, особенно раненые люди). Лекари работали без перерыва. Сэлин помогала: целительский поток, водяной, мягкий, поддерживал тех, кого иначе потеряли бы. Она не была целителем (говорила: «Я следователь, не врач»), но базовое целительство знала. И использовала. Каждый день. До изнеможения.

Корвус восстанавливался. Медленно. Мучительно медленно для человека, который привык двигаться, командовать, решать. Лежал в храме, на тюфяке, укрытый плащом, и ненавидел каждую секунду неподвижности. Каналы повреждены, но не разрушены (Сэлин подтвердила: обратимое повреждение, восстановление — месяцы, может, год). Резервуар восстанавливался: по проценту в день. Три. Пять. Семь. К концу второй недели — двадцать процентов. Достаточно, чтобы зажечь свечу. Недостаточно, чтобы зажечь мир.

— Бочку, — сказал Корвус, когда Эран пришёл навестить. Голос хриплый, слабый, но с тем ленивым прищуром, который значил: жив. — Ты обещал бочку. Если выживем.

— Мы выжили.

— Тогда где моя бочка?

Эран улыбнулся. Не на секунду, как раньше. На дольше. На целых три секунды.

— Принесу. Когда встанешь.

— Мотивация, — сказал Корвус. — Ладно. Встану.

Дорн.

Эран нашёл его на третий день после боя. В храме Лиэнны. Среди раненых пограничных стражей, которых два десятка добралось до Кэлдора. Из тысячи, которая стояла на заставах. Два десятка из тысячи.

Дорн лежал на скамье. Большой, длиннее скамьи, ноги свисали, босые, грязные. Широкоплечий, даже худой (а он похудел, сильно: рёбра проступали, скулы торчали), он занимал полтора места. Лицо обросшее, осунувшееся, со шрамом на подбородке (новым, свежим, ещё красным). Рука правая в повязке: перелом, неправильно сросшийся, с гноем, который лекарь пытался вычистить. Нога левая в лубке: бедро рассечено, мышца повреждена.

Но глаза. Открытые. Живые. Наглые, как у семнадцатилетнего парня из Тальмы, который хотел быть солдатом и стал. Стал и пожалел. И не пожалел. Одновременно.

Эран стоял у скамьи. Смотрел вниз. На брата, которого не видел три месяца. Которого считал мёртвым. Которого нашёл здесь, в храме чужого города, среди раненых, среди выживших.

Дорн посмотрел вверх. На мальчика, стоящего у скамьи. Худого, темноволосого, серые глаза. Знакомого и незнакомого одновременно. Знакомого, потому что брат. Незнакомого, потому что три месяца — это много. Три месяца войны — ещё больше.

— Эран? — спросил Дорн. Голос хриплый, удивлённый. — Это ты?

— Это я.

— Ты... ты что здесь делаешь? Мать сказала, ты ушёл. На восток. Один. В двенадцать лет. Я думал, ты...

— Жив, — сказал Эран.

— Вижу. Но как? Зачем здесь? Как добрался?

Эран сел. На пол. Рядом со скамьёй. Положил руку на край. Рядом с рукой Дорна. Не касаясь. Рядом.

— Долгая история, — сказал он.

— У меня время, — сказал Дорн. Ухмыльнулся криво, одной стороной рта, потому что вторая болела (ушиб, синяк от скулы до подбородка). Знакомая ухмылка. Дорновская. Та, которую Эран помнил из Тальмы. Из кухни, где Дорн воровал пироги. Из двора, где Дорн дразнил коз. Из той жизни, которая была три месяца и вечность назад.

— У меня тоже, — сказал Эран. И начал рассказывать. Не всё. Не сразу. По кусочкам. По обрывкам. Как рассказывают вещи, которые слишком большие для слов. По чуть-чуть. Как наливают воду в треснувший стакан: осторожно, медленно, чтобы не расплескать.

Дорн слушал. Молча. Впервые за три месяца Дорн молчал. Не перебивал, не комментировал, не вставлял шутки. Слушал как слушают то, что меняет всё.

Потом, когда Эран замолчал, сказал:

— Ты маг.

— Да.

— Тот мальчишка на стене, о котором все говорят, — это ты.

— Да.

— Тот, который дрался с Хан-Кровью. Тот, который светился. Тот, который...

— Да. Да. Да.

Дорн смотрел на него. Долго. Наглые глаза стали другими. Не менее наглыми. Более глубокими. Как колодец, в который бросили камень: поверхность та же, но глубина увеличилась.

— Мелкий засранец, — сказал Дорн. Тихо. С дрожью в голосе, которую пытался скрыть. И не скрыл. — Мелкий засранец спас город.

— Не один, — сказал Эран. — Не один, никогда не один. Корвус — огонь. Сэлин — щит. Борг, Нэсса — стена. Солдаты — стрелы. Рэт — разведка. Все. Вместе.

Дорн не ответил. Протянул руку. Левую (правая в повязке). Положил на голову Эрана. Большая, тяжёлая ладонь на тёмных волосах.