Хан-Кровь увидел его.

С высоты двадцати метров, с расстояния ста, увидел маленькую фигуру, стоящую на парапете среди лежащих. Стоящую, когда все лежали. Стоящую, когда его заклинание давило всех.

И его лицо изменилось. Эран не видел деталей, но чувствовал: фон Хан-Крови дрогнул. Впервые за весь бой дрогнул. Не от страха — от удивления. От узнавания.

— Арканист, — сказал Хан-Кровь. Голос изменился. Не спокойный, не скучающий. Заинтересованный. Голодный. — Арканист. Здесь. В этом городе. На этой стене.

Пауза.

— Сколько лет я искал. Сколько городов прошёл. Сколько магов перебрал, и ни одного Арканиста. И вот. Мальчик. На стене.

Он усмехнулся. Эран не видел усмешки. Чувствовал по фону: прошла через его Эфир.

— Мне нужен ты, — сказал Хан-Кровь. — Не город. Не золото. Не маги. Ты. Арканист. Чистый Эфир. Последний ингредиент. Последний ключ.

— К чему? — спросил Эран. Голос ровный. Не дрожащий, хотя тело дрожало от давления, от усталости, от десяти процентов, которые таяли каждую секунду, уходя на сопротивление гравитации.

— К бессмертию, — сказал Хан-Кровь. Просто. Как говорят «к обеду» или «к утру». — Кровь даёт силу. Но не вечность. Кровь кончается. Жертвы кончаются. Тело стареет, даже с кровью. Арканум — другое. Чистый Эфир — не стихия. Чистый Эфир — основа. Субстрат. Вечный. Если влить его в кровавую структуру, структура станет самоподдерживающейся. Бесконечной. Вечной. Как мир.

Безумие? Нет, расчёт. Холодный, математический расчёт безумца, который где-то, когда-то нашёл формулу. Формулу, в которой не хватало одного. Арканиста.

— Иди ко мне, — сказал Хан-Кровь. — Добровольно. И город будет жить. Все будут жить. Я уйду. С тобой. Только с тобой.

Эран стоял на стене. Десять процентов. Давление на плечах. Люди вокруг него лежали, раздавленные, задыхающиеся. Корвус на коленях, лицо серое, руки прижаты к камню. Мэрт на боку, шлем слетел, седые волосы в крови. Солдаты пластом. Лучники пластом.

Город за спиной. Двадцать тысяч человек. Рэт где-то внизу, со своими крысами. Лира у ворот, с ранеными. Тикс на крыше. Мышь в канализации. Дэн на складе.

Мать в Тальме. Отец в Тальме. Кайл в Тальме. Дорн где-то. Может, мёртвый. Может, живой.

«Иди ко мне».

Эран посмотрел на Хан-Кровь. На фигуру в воздухе, на фоне закатного неба: тёмный силуэт, длинные волосы, раскинутые руки. Как распятие. Как бог. Как тот, кем он хотел стать.

«Если я пойду, город выживет. Двадцать тысяч выживут. Рэт. Лира. Мышь. Все».

«Если не пойду, он войдёт. И все умрут. Все двадцать тысяч. И Рэт. И Лира. И Мышь».

«Цена — я. Одна жизнь за двадцать тысяч».

Арифметика простая. Как дубинка. Одна жизнь за двадцать тысяч. Любой согласился бы. Любой здравомыслящий, разумный, взрослый человек.

Но.

Грэм. Голос из прошлого, из лесной поляны, из последних дней: «Не верь тем, кто скажет, что хочет тебе помочь, если они при этом хотят контролировать тебя».

Хан-Кровь не предлагал помощь. Хан-Кровь предлагал сделку: жизнь города за жизнь Арканиста. Но Эран знал: сделка — ложь. Хан-Кровь не отпустит город. Хан-Кровь возьмёт и город, и его. Потому что зачем отпускать, если можно взять всё?

И даже если правда. Даже если город выживет. Что потом? Хан-Кровь с Арканистом в кармане станет бессмертным. Непобедимым. И пойдёт дальше. К следующему городу. И следующему. И следующему. И каждый город будет стоять перед тем же выбором: сдаться или умереть. И никто, никогда не сможет его остановить.

«Если я пойду, мир умрёт. Не сегодня. Завтра. Через год. Через десять. Но умрёт. Потому что бессмертный тиран — это конец. Для всех».

«Если не пойду, город может умереть. Сегодня. Но мир будет жить. И кто-то когда-нибудь остановит его. Может, не я. Может, другой. Но остановит».

Арифметика не простая. Не дубинка. Шахматы. На десять ходов вперёд.

— Нет, — сказал Эран. Второй раз. Тем же голосом. Тем же словом. Одним-единственным словом, которое стоило, может, двадцать тысяч жизней.

Или весь мир.

Хан-Кровь помолчал. Секунду. Две.

— Жаль, — сказал он. Искренне. Или притворяясь искренним. С ним невозможно было отличить. — Тогда я войду сам.

Он поднял обе руки. Выше. К небу. Пальцы раскрыты, как крылья. Его фон вспыхнул. Ярче, чем раньше. Ярче, чем солнце в сенсорике. Структура, которую он строил весь день, активировалась.

Давление усилилось. Вдвое. Втрое. Эран согнулся. Впервые колени подогнулись. Руки упёрлись в парапет. Десять процентов таяли. Девять. Восемь.

«Я не смогу, — подумал он. — Десять процентов против этого. Против бессмертного мага, подпитываемого тысячами смертей. Невозможно. Арифметика не сходится. Никак».

Семь процентов.

Шесть.

Он падал. На колени. Как все. Давление ломало, как пресс ломает жесть.

Пять.

«Грэм. Ты говорил — попробуй. Тройное Слияние. Три стихии в одной структуре. Теоретически возможно. Практически может убить».

«Или может создать что-то, чего этот мир ещё не видел».

Четыре процента.

«У меня четыре процента. На одну молнию не хватит. На грозовое копьё не хватит. Ни на что не хватит. Кроме одного».

«Того, чего я никогда не пробовал. Того, что может убить».

«Или спасти».

Он закрыл глаза. На одну секунду. Последнюю секунду, которую он мог себе позволить.

Медальон на груди тёплый.

«Папа. Мама. Если это последнее, что я делаю, пусть оно будет достойным».

Открыл глаза.

Три процента.

И начал строить.

Три процента.

Три процента резервуара. Три капли в пустом колодце. Три удара сердца, оставшихся у мира, который качался, как свеча на ветру, и вот-вот погаснет.

Эран стоял. На коленях (давление Хан-Крови прижимало, как невидимая рука великана), но стоял. Не лежал, как остальные: солдаты, маги, капитан Мэрт — все пластом, лица в камень, тела вдавлены, как насекомые под стеклом. Корвус на четвереньках, руки трясутся, голова опущена, седые волосы свисают. Пытался встать. Не мог. Его огонь погас. Резервуар — ноль. Абсолютный, необратимый ноль, как пепел, оставшийся от костра.

Эран стоял на коленях. Руки на парапете. Пальцы в камне, в собственном камне, в том самом, который он укреплял вчера, вливая Эфир в трещины. Камень помнил. Камень отзывался. Тепло под пальцами — его Эфир, вплетённый в породу, оставшийся от вчерашней работы. Как эхо. Как тень.

Давление нарастало. Хан-Кровь в воздухе, над полем поднял руки выше. Его фон пульсировал: каждый пульс — волна давления, каждая волна тяжелее предыдущей. Как приливы: один, и вода по щиколотку. Второй — по колено. Третий — по пояс. Четвёртый — с головой.

Три процента.

На обычное заклинание не хватит. На молнию — двадцать процентов. На грозовое копьё — тридцать. На каменные клыки — шесть. На щит — пять. Ни на что серьёзное не хватит. Три процента — это горсть камешков против лавины. Это спичка против шторма. Это ничего.

Кроме одного.

Тройное Слияние.

Три стихии в одной структуре. Огонь, Воздух и что-то третье. То, чего Грэм не описал, потому что не успел. То, чего никто в этом мире не пробовал, потому что считали невозможным. То, что было написано на последней странице третьей тетради, торопливым, дрожащим почерком умирающего учителя:

«Тройное Слияние может убить. Может сжечь каналы, как сожгло мои. Может разорвать Эфирное тело на части. Или может создать что-то, чего этот мир ещё не видел».

Три стихии. Огонь — ускоренное движение. Воздух — рассеянное давление. И третья. Какая?

Свет.

Не Земля, она слишком плотная, слишком медленная. Не Вода - конфликтует с Огнём на структурном уровне. Свет. Шестая стихия, полярная Тьме. Свет — излучение Эфира. Свет — чистота. Свет — то, что противостоит всему грязному, кровавому, тёмному.

Молния (Огонь плюс Воздух) — разряд. Мощный, но стихийный. Конечный.

Молния Света — Огонь плюс Воздух плюс Свет — ?