Тоже — правда.

«И если я — отправлю донесение сейчас — и группа придёт — не через месяц, а через неделю, потому что Арканист — приоритет — и они заберут его — перед боем, во время боя, после боя — кто — будет на стенах? Кто — будет защищать? Двенадцать магов Гильдии — без тринадцатого?»

Она — открыла глаза. Посмотрела — на город за окном. На дым — с севера. На людей — заколачивающих ставни.

— Нет, — сказала она. Вслух. Тихо. Самой себе.

Не — «нет, я не буду его искать». Не — «нет, я не выполню приказ». Не — такое «нет». Другое. Сложнее. Мучительнее.

«Нет — не сейчас. Не — во время войны. Не — когда город может пасть. Потом. После. Когда — пыль осядет. Когда — станет ясно, кто выжил и кто — нет. Тогда — найду. Тогда — поговорю. Тогда — решу.»

Она — достала кристалл. Связной. Синий, матовый. Покрутила — в пальцах. Положила — обратно. В сумку. Глубоко.

Не — сегодня.

Она — не отправила донесение. Не — в тот день. Не — в следующий.

Вместо этого — она пошла на стену.

Северная стена Кэлдора — десять метров серого камня, потемневшего от времени и дождей. Кладка — старая, с трещинами, с выкрошившимся раствором. Мэрт — говорил об этом на совете: «Пятнадцать лет просил денег на ремонт. Не дали.» Теперь — поздно.

Сэлин — поднялась по лестнице. Никто — не остановил: на стенах было людно — солдаты, ополченцы, просто горожане, пришедшие посмотреть на север. На — горизонт. На — дым. На — будущее, которое приближалось.

Она — стояла на стене. Смотрела — на север. Ветер — холодный, злой, с запахом гари — бил в лицо. Волосы — выбивались из косы. Шрам — на щеке — ныл от холода. Руки — на парапете — мёрзли (она — сняла перчатки, чтобы чувствовать камень, чтобы — через камень — чувствовать Эфир).

Сенсорика — на максимум. На — пределе.

И — почувствовала. На самом — краю восприятия. Далеко — на северо-западе. За полями, за лесами, за — горизонтом.

Движение. Множественное. Тысячи — точек. Тусклых, горячих, агрессивных. Движущихся — на юг. На — Кэлдор. Медленно — но неостановимо. Как — река. Как — лава. Как — судьба.

И — среди них. Яркие — точки. Три. Нет — четыре. Горячие. Пульсирующие. Неправильные — фон дрожал, вибрировал, как — расстроенный инструмент. Кровавая магия: грязная, хаотичная, мощная.

И — одна. Ещё одна. Отдельно — от остальных. Не — впереди, не — в строю. Позади. На — холме. Неподвижная. Наблюдающая.

Яркая. Очень яркая. Ярче — чем три кровавых мага вместе взятые. Ярче — чем Корвус. Ярче — чем она сама. Ярче — чем всё, что она видела за двадцать лет.

Хан-Кровь.

Сэлин — убрала сенсорику. Резко. Как — захлопывают книгу. Головная боль — ударила, отступила, осталась фоном.

Она — стояла на стене. Смотрела — на север. И — понимала: через два дня — может через день — эта армия будет здесь. У этих стен. У — этого камня, на котором стоят её руки.

И — всё, что стоит между этой армией и двадцатью тысячами людей за стеной — восемьсот солдат, двенадцать магов Гильдии.

И — один мальчик, которого она ищет.

Решение — пришло не мыслью. Ощущением. Как — приходит вода: не сверху, не снизу, а — отовсюду. Заполняя — каждую щель, каждую трещину, каждый пустой угол.

Она — не будет отправлять донесение. Не сейчас. Не — до конца боя.

Она — не будет искать мальчика. Не — чтобы забрать.

Она — будет на стене. Когда — придут.

Она — Адепт Воды. Она — умеет воевать. Не — как наёмник, не как солдат, — по-своему. Тихо. Точно. Эффективно. Водяные барьеры. Ледяные стены. Потоки — которые сбивают с ног и топят. Она — не слабее Корвуса. Может — не сильнее. Но — не слабее.

Тринадцать магов — вместо двенадцати. Один — дополнительный. Адепт. На стене.

Не — потому что приказали. Не — потому что должна. Потому что — выбрала.

Впервые — за двадцать лет — она выбрала. Не — Орден. Не — приказ. Не — «для блага мага, для блага мира, для блага Ордена». Свой — выбор. Свой — поступок. Свою — сторону.

Сторону — мальчика, которого она искала месяц и не нашла.

Сторону — города, который мог пасть.

Сторону — людей, которым было некуда бежать.

Она — стояла на стене. Ветер — бил в лицо. Дым — на горизонте.

И — впервые за долгое время — она не считала. Не — дни, не вероятности, не шаги. Она — просто стояла. И — ждала.

Как — все.

Ночь перед боем.

Не та ночь, когда ты знаешь, что утром будет бой, и готовишься: точишь меч, проверяешь доспехи, пишешь письмо домой. Другая ночь. Та, когда ты не знаешь наверняка, будет ли бой утром, или послезавтра, или через час, или прямо сейчас. Когда неизвестность давит сильнее, чем страх. Когда ожидание хуже удара.

Эран не спал. Не мог и не пытался. Лежал на тюфяке, в темноте склада, на спине, руки вдоль тела, глаза открыты. Потолок, невидимый в темноте, но знакомый: каждая трещина, каждое пятно, каждая дыра (залатанная магией Земли, но видимая, если знаешь, где смотреть). Он смотрел вверх и слушал.

Дыхание шестерых людей. Шестерых, которые были здесь, рядом, в одном помещении, в одной темноте, в одном «может быть».

Рэт — чутко, неровно, с теми маленькими перерывами, которые бывают у людей, спящих вполглаза. Тело расслаблено. Разум на страже. Привычка трёхлетняя, уличная, неистребимая: Рэт не спал по-настоящему никогда. Даже во сне слушал. Каждый шорох, каждый скрип, каждый шаг за стеной. Потому что на улице тот, кто спит крепко, не просыпается.

Тикс — тихо. Почти беззвучно. Маленький, свернувшийся калачиком, как котёнок, прижатый к боку Дэна. Десять лет, и он уже знал, что такое ночь перед чем-то страшным. Знал не разумом, а телом. Тело помнило: ночи перед облавами стражи, ночи перед рейдами Псов, ночи, когда холод и голод были такими, что казалось, утро не придёт. Тело научилось: спи тихо. Спи мелко. Спи как мышь. Чтобы не заметили. Чтобы не тронули. Чтобы утром быть живым.

Дэн храпел. Конечно, храпел. Густо, сочно, раскатисто, с тем особенным присвистом на выдохе, который Эран мог бы узнать в толпе, за стеной, за километр. Дэн храпел всегда. В любом положении. В любую погоду. В любую ночь, даже в эту. Даже в ночь перед концом мира Дэн храпел. Это было постоянство. Якорь. Точка отсчёта, к которой можно привязаться, когда всё остальное шатается. Если Дэн храпит, значит, мир ещё стоит. Пока стоит.

Мышь молчала. Не храпела, не сопела, не ворочалась. Дышала так тихо, что казалось: её нет. Пустой тюфяк. Пустой угол. Пустота, которая была живой, тёплой, маленькой, свернувшейся в клубок под одеялом, с гвоздём в кулаке. Привычка быть невидимой, неслышимой, несуществующей. Защита, единственная, которую она знала до того, как Эран повесил фонарь.

Фонарь горел. Мягкий, тёплый, ровный свет — маленький кристалл кварца на стене, заряженный потоком Света. Горел для Мыши. Чтобы она не смотрела в темноту. Чтобы темнота не смотрела на неё.

Лира не спала тоже. Эран знал. Чувствовал не сенсорикой, а чем-то человеческим: тем безошибочным ощущением, когда два человека лежат в темноте и оба не спят, и оба знают, что другой не спит. Её точка в сенсорике, тусклая, маленькая, привычная, не затухала. Не уходила в сонный ритм. Горела ровно, тихо. Как второй фонарь. Как ещё одна маленькая лампа в темноте.

Она лежала на своём тюфяке, по ту сторону склада, с открытыми глазами и смотрела на свет. На тот самый фонарь, который он повесил для Мыши, но который давно стал общим. Маленькое солнце. Маленькое обещание, что ночь кончится. Что утро придёт. Что после темноты будет свет.

Утро придёт. Это было единственное, в чём Эран был уверен. Утро приходит всегда. Вопрос только в том, что оно принесёт. И кто его увидит.

Днём Эран работал.

Не зелья — время зелий прошло. Не тренировка, обычная, утренняя, по расписанию. Другая работа. Финальная. Та, которую делают перед тем, как всё начинается. Или заканчивается.

Он вернулся в каменоломню. Один. В последний раз, может быть. Может быть, последний. Слово, которое он отказывался думать, но которое думалось само, помимо воли, как навязчивая мелодия, от которой невозможно избавиться.