Но он сидел. Не лежал — сидел. Не потерял сознание, как в Тальме. Потому что истощение было достигнуто постепенно, а не рывком. Потому что тело привыкло. Потому что три месяца каждодневных тренировок научили его одному: знать предел. Чувствовать границу. Останавливаться за шаг до обрыва, а не в полёте.

Он достал тетрадь. Четвёртую. Свою. Начатую в Кэлдоре, исписанную за три месяца: формулы, наблюдения, рецепты, схемы, вопросы, ответы, вопросы без ответов. Его наследие. Его «Компендиум», его «Основы», его «Слияние стихий». Только не Грэма и не Тэрриса. Его. Эрана. Рена. Мальчика из Тальмы. Человека из другого мира.

Записал всё. Быстро, мелким почерком, не заботясь о каллиграфии. Молния — формула, расход, модификации. Грозовое копьё — структура, три кольца, стабилизатор, разветвление. Антимагический луч — принцип, техника, наблюдения. Слабые места — как находить, как использовать. Покалывание в правой руке — динамика, прогноз.

Если завтра он не вернётся. Если бой пойдёт не так. Тетрадь останется. В мешке. За досками. В складе. Может, Рэт найдёт. Может, Лира. Может, через сто лет кто-то другой. Другой Арканист, которого, может быть, родит этот мир. Когда-нибудь.

Записать нужно. Потому что знание не должно умирать с человеком. Потому что Грэм записал. И благодаря этому Эран стоит здесь, живой, с молнией в ладони и шансом, маленьким, крошечным, почти нулевым, изменить что-то.

Грэм записал. Эран запишет. Следующий прочитает. Цепочка не прервётся.

Даже если он не вернётся.

Вечером на складе — Лира.

Она пришла к нему, когда остальные уснули. Не подошла. Просто оказалась рядом. Бесшумно. Как тень, которая всегда рядом, но не замечаешь, пока не посмотришь.

Она села на тюфяк. Рядом с ним. Не вплотную, но рядом. Расстояние — ладонь. Расстояние, в которое помещалось всё: и близость, и граница, и всё невысказанное между ними.

Молчала. Минуту. Две. Три. Смотрела на Эфирный фонарь. На мягкий свет, который отбрасывал тёплые тени на стены. На спящих: Рэта, свернувшегося у стены; Тикса, прижатого к Дэну; Дэна, храпящего; Мышь, невидимую в своём углу.

— Ты готов? — спросила она наконец. Тихо. Так тихо, что слова были почти неотличимы от тишины.

— Нет, — сказал Эран. Честно. Без бравады, без ложной уверенности. — Никто не бывает готов. Корвус сказал. Он прав.

— Но ты пойдёшь.

Не вопрос. Утверждение. Она знала. Камертон знал. Она чувствовала его решение раньше, чем он произносил его вслух. Потому что решение было принято не сегодня. Не вчера. Давно. Может, в Тальме, когда он вышел за ворота. Может, раньше. Может, когда он родился в этом мире и закричал в первый раз криком, который не контролировал.

— Да, — сказал он.

— Почему?

Он помолчал. Не потому что не знал ответа. Знал слишком много ответов. Слишком много причин, мотивов, аргументов. Нужно было выбрать один. Настоящий. Тот, который не был рационализацией, не был оправданием, не был красивой фразой для истории. Тот, который был правдой.

— Потому что мой отец не вышел, — сказал он. Тихо. Медленно. Подбирая каждое слово. — Мой отец в Тальме. Когда варвары пришли, он стоял у ворот. С ржавым копьём. И ждал. Не бежал, не прятался — стоял. И ждал. Что кто-то другой решит. Что кто-то другой защитит. Он не маг. Он не мог ничего. Кроме как стоять.

Пауза.

— Я мог. И вышел. Не потому что храбрый. Не потому что хотел умереть красиво. Потому что мог. Потому что сила — это не подарок. Это счёт. Тебе дали — ты должен. Должен не «кому-то». Должен себе. Потому что если ты можешь и не делаешь, ты предаёшь. Не других. Себя.

Лира молчала. Долго. Свет фонаря мерцал на её лице. На скулах, на подбородке, на ожоге, который блестел, как лакированное дерево.

— Мой отец мог, — сказала она. Голос ровный, как натянутая струна. Одна нота, без вибрации, без обертонов. — И сделал. И умер. На выжженном поле. С улыбкой. С лопнувшими каналами. С последним выбросом, который обжёг мне руку.

Пауза.

— Ты тоже можешь умереть.

— Знаю.

Лира подняла руку. Левую. С ожогом. Медленно, как поднимают хрупкую вещь. Положила на его ладонь. Правую, ту, которая покалывала. Ту, из которой сегодня ударила молния.

Рубцовая ткань на гладкой коже. Тепло на тепле. Пульс под пальцами: её — быстрый, его — ровный. Два ритма, не совпадающие, но рядом.

— Не умирай, — сказала она. Третий раз за эти недели. Каждый раз те же слова. Каждый раз с тем же выражением: не просьба, не приказ, не мольба. Констатация. «Не умирай» — как «дыши», как «стой», как «будь». Не пожелание. Требование. Абсолютное, безусловное, не допускающее возражений.

Он не ответил. Не пообещал. Потому что обещать то, что не контролируешь, — ложь. А он не лгал ей. Никогда. Ни в чём. Она заслуживала правды. Даже когда правда была молчанием.

Они сидели. Молча. Рядом. Рука на руке. Ожог на покалывании. Камертон на Арканисте. Два человека, которые потеряли каждый всё, что имели. И нашли каждый немного. И держали это немного обеими руками. Крепко. До боли.

До рассвета.

Рэт исчез на рассвете.

Эран проснулся (если можно назвать «проснулся» то, что случается, когда закрываешь глаза на двадцать минут и открываешь снова — не отдохнувший, не освежившийся, а просто моргнувший длинным, тяжёлым морганием) и обнаружил: тюфяк Рэта пуст. Одеяло откинуто, смятое, ещё тёплое. Нож, тот самый, ржавый, короткий, точенный о кирпич, не на месте. Рэт никогда не уходил без ножа. Даже в нужник брал. Привычка, вбитая улицей: оружие — часть тела, как рука, как нога. Оставить — как оставить палец.

Тикс спит. Свернувшийся калачиком, прижатый к Дэну, маленький, как котёнок у тёплого бока. Здесь.

Дэн спит. Храпит. Здесь.

Мышь, невидимая в своём углу, под одеялом, с гвоздём. Здесь.

Лира сидит у стены, глаза открыты, лицо серое от усталости и бессонной ночи. Здесь.

Рэт — нет. Не здесь.

— Где Рэт? — спросил Эран. Тихо, чтобы не разбудить остальных. Но с тем оттенком, который выдаёт тревогу. Не панику: Эран не паниковал. Никогда. Тревогу — тихую, контролируемую, как покалывание в правой руке: чувствуешь, но не подчиняешься.

Лира повернула голову. Медленно, как поворачивают механизм, который давно не смазывали.

— Ушёл. Час назад. Может, полтора. Тихо. Через заднюю стену. Не разбудил никого, кроме меня. Я не сплю. Он знал, что я не сплю. Посмотрел на меня. Я — на него. Он кивнул. Я кивнула. И ушёл.

— Не сказал, куда?

— Нет. Рэт никогда не говорит, куда уходит. Ты знаешь.

Эран знал. Это было правило. Рэтовское правило, неписаное, но абсолютное: не говори, что собираешься делать. Говори, что сделал. Постфактум. Когда поздно возражать, поздно отговаривать, поздно останавливать. Потому что на улице планы, о которых знают другие, — не планы. Они ловушки. Для того, кто их озвучил.

Сенсорика развёрнутая, широкая, на полный радиус. Привычным движением, как открывают глаза утром: автоматически, без усилия. Тысячи точек — город, просыпающийся в тревоге, не в обычном ритме (торговцы, грузчики, рыбаки), а в другом: солдаты на стенах, стражники у ворот, люди неспящие, сидящие за закрытыми ставнями, ждущие. Тревога фонила в Эфире, как низкий гул, как вибрация, которую чувствуешь зубами.

Рэта нет. Не в радиусе. Не в километре. Не в двух. Ушёл далеко. Или ушёл недавно, но быстро. Рэт умел быть быстрым, когда хотел. Крыса быстрая, когда бежит.

Куда?

Эран не стал ждать. Не мог ждать. Не в этот день. Сегодня, может быть, последний день, когда ожидание ещё имеет смысл. Завтра, или сегодня вечером, или через час, варвары будут у стен. И тогда ждать станет нечего.

Он собрался. Быстро, привычно: мешок за досками, проверить (тетради — все четыре, книги, деньги в поясе, ингредиенты… нет, ингредиенты уже не нужны). Кольцо на пальце, проверить (на месте, тёплое, пульсирующее). Медальон на груди, проверить (деревянный, гладкий, отцовский). Нож на поясе.