Щупальца усилились. Снова. С новой мощностью. С яростью, которой раньше не было.

Эран стиснул зубы. Кокон трещал. Резервуар на сорока процентах. Тридцати пяти.

«Нужно иначе. Не луч. Не хирургия. Хирургия не работает против того, кто перестраивается быстрее, чем ты разрушаешь».

«Нужно молнию».

Грозовое копьё. Три ветви. Одна в женщину. Две по щупальцам, по основным корням, по тем нитям, которые связывали её заклинание с землёй, с воздухом, с кровью.

Формула строилась. В голове. Быстро. Три кольца. Огонь — внешнее. Воздух — среднее. Арканум — внутреннее, стабилизатор. Три выхода, три ветви, три цели.

Каналы правой руки запротестовали. Покалывание не лёгкое, не мягкое — острое, жгучее, как раскалённая игла в каждом нерве. Старый шрам проснулся. Закричал молча, без звука, но оглушительно.

«Не сейчас. Не когда я решаю. Потом, потом боль. Сейчас молния».

Четыре секунды на построение. Каналы гудели. Жар нарастал. Давление росло.

Пять секунд.

Шесть.

Выпуск.

Грозовое копьё ударило.

Три белых разряда из одной ладони в три стороны. Три молнии одновременно. Звук — тройной гром, от которого стена задрожала, камни посыпались с парапета, и кто-то, далеко, за стеной, в городе, закричал от испуга.

Первая ветвь в женщину. Прямо. В центр её фона. Молния пробила расстояние мгновенно. Ударила в щит, который та поставила рефлексом: чёрный, мутный, кровавый. Щит продержался полсекунды. Потом треснул. Молния прошла сквозь. Ударила в плечо. Правое.

Женщина не закричала. Не вскрикнула. Отлетела назад, на три метра, и упала. На спину. На тела, на грязь, на кровь.

Вторая ветвь в щупальца. В корень, из которого росли. Разряд прошёл по нитям, как ток по проводам. Щупальца вспыхнули. Белым огнём, не чёрным. Арканум выжигал кровавую магию изнутри. Нити сгорели. Мгновенно. Солдаты, опутанные, освободились. Кто мог — встал.

Третья ветвь в землю. Перед женщиной. Разряд ушёл в почву и взорвался: фонтан грязи, камней, осколков. Кратер полметра глубиной. Между женщиной и стеной. Между ней и Эраном.

Тишина. Секунда. Две.

Женщина лежала. На спине. Глаза открыты. Пустые, как всегда. Но в пустоте что-то мелькнуло. Не боль — удивление. Она была удивлена. Впервые за долгое время кто-то пробил её щит.

Потом встала. Медленно. Тяжело. Плечо обожжённое, дымящееся. Кожа чёрная. Но из раны не кровь. Эфир. Тёмный, грязный Эфир сочился из раны, как гной из нарыва. И её фон не ослаб. Усилился. Ранение подзарядило. Кровавая магия — любая кровь. Даже собственная.

Она посмотрела на стену. На Эрана. Через кратер, через семьдесят метров, через всё.

И в её пустых глазах Эран увидел интерес. Холодный. Хищный. Как у кошки, которая нашла мышь: умную, быструю, достойную.

«Она вернётся, — подумал Эран. — Запомнила. И вернётся. Не сейчас. Позже. Когда соберёт силы. Когда подготовится. Когда будет знать, что я могу».

Но не сейчас. Потому что средний маг тоже упал. Борг и Нэсса добили: каменный кулак и воздушный клинок одновременно. Средний маг не успел поставить щит. Или не захотел: пленник умер, кровь кончилась, топливо иссякло. Без крови кровавый маг пуст. Как машина без бензина: корпус цел, но не едет.

Три мага нейтрализованы. Один мёртв (молодой, выгорел). Один без сознания (средний, добили). Одна ранена, отступает (женщина).

Но пехота. Две тысячи у стены. Лестницы лезут. Таран бьёт.

Бой продолжался.

Час. Два. Может, три. Эран потерял счёт времени. Время перестало существовать: было только «сейчас» и «следующий удар». Удар — щит — удар — уклонение — удар. Ритм, который стал дыханием. Который заменил мысли.

Стена держала. Укреплённая его магией Земли, не трещала. Ворота дрожали от тарана, но не ломались: Борг укрепил петли и засовы каменными наростами, намертво вплавив железо в камень.

Потери росли. На стене двадцать убитых. Пятьдесят раненых. Два мага-ученика истощены: резервуары на нуле, лежат за парапетом, серые, без сознания.

Десять магов. Из тринадцати. Десять против армии.

На поле потери тоже. Сотни лежали. Сотни отступали. Лестницы сломаны, сожжены, разрублены. Таран застрял у ворот: каменные шипы Эрана пробили его корпус, люди бросили, побежали.

И строй откатился. Второй раз. Оставляя ещё больше тел, ещё больше крови, ещё больше тишины.

На стене Эран сел. На камень парапета. Ноги не держали. Руки дрожали. Резервуар на пятнадцати процентах. Каналы горели. Правая рука пульсировала болью: каждый удар сердца как удар молотком по нерву.

Корвус рядом. Тоже сел. На тот же парапет. Тоже тяжело дыша. Лицо чёрное от копоти. Волосы опалены. Руки в ожогах (от собственного огня: обратный удар, когда щит ломался).

— Два, — сказал Мэрт. Хрипло. Стоя над ними, как надгробие. — Две атаки отбили. Потери терпимые. Стена стоит. Ворота стоят.

Пауза.

— Третья будет. Скоро. И если Хан-Кровь вступит...

Не договорил. Не нужно было.

Эран посмотрел на север. На холм. На точку, которая горела в сенсорике, как маяк. Хан-Кровь неподвижный, наблюдающий, ждущий.

Ждущий чего?

«Он ждёт, пока мы ослабнем. Пока резервуары опустеют. Пока маги лягут. Пока стена останется без защиты. Потом ударит сам. Одним ударом. Как ставят печать: финально, необратимо».

«Если я хочу, чтобы мы выжили, нельзя ждать третью атаку. Нельзя тратить остатки на пехоту. Нужно сохранить. Для него. Для Хан-Крови».

«Потому что он придёт. Обязательно придёт. И когда придёт, я должен быть не пустым».

Он закрыл глаза. На секунду. На одну секунду отдыха, которую мог себе позволить.

Медальон на груди тёплый, деревянный, отцовский.

«Папа. Мама. Я стою. Пока стою».

Открыл глаза.

«Пока достаточно».

Третья атака началась через час.

Час, который Эран использовал. Каждую секунду. Каждую — как монету, последнюю в кармане, которую нельзя потратить впустую.

Первые двадцать минут — восстановление. Он сидел на парапете, спиной к полю, лицом к городу, и медитировал. Не так, как утром в каменоломне: неторопливо, вдумчиво, с закрытыми глазами и ровным дыханием. Иначе. Быстро, жёстко, на пределе. Как пьёшь воду после трёх дней в пустыне: жадно, крупными глотками, не заботясь о том, что захлебнёшься. Эфир тёк по каналам, не промывая, а заполняя. Не расширяя — затыкая дыры. Резервуар: пятнадцать процентов. Двадцать. Двадцать пять. Каждый процент — как ещё один патрон в обойме. Каждый может стоить жизни. Его или чьей-то.

Тридцать процентов. Больше за двадцать минут невозможно. Каналы, обожжённые, измотанные, гудящие, не успевали перерабатывать. Как труба, через которую пытаешься пропустить реку: стенки дрожат, швы сочатся, давление на пределе. Ещё немного, и лопнет.

Достаточно. Тридцати должно хватить. На что? На то, что будет. Что бы это ни было.

Вторые двадцать минут — работа. Не магическая — организационная.

Рэт. Его крысы. Пятнадцать уличных детей, рассредоточенных по городу, были глазами и ушами, которых не было ни у Мэрта, ни у Корвуса, ни у стражи. Рэт появился на стене через десять минут после второй атаки. Грязный, запыхавшийся, с расцарапанным лицом (лез по водосточной трубе, потому что лестница была занята ранеными). Встал перед Эраном, маленький, худой, с глазами, в которых не было страха. Только расчёт.

— Доклад, — сказал он. Коротко. По-военному. Рэт никогда не служил, но улица учит тому же, чему учит армия: коротко, чётко, по делу.

— Южные ворота закрыты, забаррикадированы. Стража — двадцать человек. Гражданские — паника, но сидят. Пока. Мышь в канализационном тоннеле под храмовым районом, проверила маршрут эвакуации: проходим, воды по колено, но проходим. Тикс на крыше ратуши, наблюдает за восточной стеной. Пока тихо. Конница варваров не обходит. Бьют в лоб, только в северную стену.

— Пока, — повторил Эран. Ключевое слово. — Если обойдут, восточная стена слабее. Там нет магов. Только стража.