Война. Варвары. Хан-Кровь — имя, которое шептали беженцы. Армия — которая двигалась на юг, сметая всё на пути. Пограничная стража — где Дорн — разбитая, рассеянная. Король — бежавший.

Корвус — боялся войны. Войны — которая шла к Кэлдору. И хотел Эрана — не как зельевара. Не как редкость. Не как курьёз — тринадцатилетний маг с тремя стихиями.

Как — оружие.

«Все хотят использовать, когда узнают, кто ты. Орден, короли, церковь — все будут хотеть тебя использовать.»

Голос Грэма. Далёкий. Мёртвый. Правдивый. Как — всегда.

Но — Корвус — не Орден. Корвус — не забирает. Корвус — предлагает. Это — разница. Тонкая, может быть — иллюзорная, может быть — временная. Но — разница.

И — Корвус был прав. В одном — точно прав. Без Гильдии — он один. Один — против всего. Один — в тринадцать лет.

— Мне нужно подумать, — сказал Эран. Лире. Себе. Стенам склада. Серому небу за дверным проёмом.

Лира — кивнула. Молча. Как — всегда. Как — на дороге, в колонне беженцев. Молча — потому что молчание иногда — единственный правильный ответ.

Они — сидели. Рядом. В тишине. В свете Эфирного фонаря, который Эран — зажёг одним импульсом, не думая, рефлексом.

Тёплый свет. Тихий склад. Серый день.

И — решение, которое ждало — за углом. Как — всё в этом мире. Как — всегда.

Вести пришли раньше, чем решение.

Эран — не успел. Не успел — подумать, взвесить, просчитать, разложить по полочкам плюсы и минусы, как раскладывал — всё в своей жизни: рецепты зелий, маршруты по городу, формулы заклинаний. Корвус — дал неделю. Неделю — на размышления. Неделю — тишины, в которой можно было бы сесть, закрыть глаза и решить: Гильдия — да или нет? Щит — или клетка? Защита — или зависимость?

Три дня — из семи — прошли. Три дня — он думал. Каждое утро, в каменоломне, после тренировки: сидел на камне-кресле, смотрел на серое небо и перебирал варианты, как перебирают чётки. Каждый вечер — на крыше склада, под звёздами (когда звёзды были видны сквозь облака): лежал на спине и считал. Не деньги — вероятности. Не медяки — последствия.

На четвёртый день — мир решил за него.

Утро. Рынок. Ранний — седьмой час, солнце ещё не встало, только серый рассвет просачивался между крышами, как вода между камнями. Рынок — просыпался: торговцы открывали лавки, грузчики таскали ящики, нищие занимали свои места. Привычный ритм. Привычные звуки: скрип телег, стук ставень, голоса — ленивые, утренние, не разогретые ещё до дневного крика.

Эран — покупал ингредиенты. У старухи-собирательницы, которая приходила на окраинный рынок три раза в неделю с мешком кореньев и трав, собранных в пригородных лесах. Маленькая, сгорбленная женщина с руками, похожими на корни тех деревьев, под которыми она копала: тёмные, узловатые, покрытые землёй, которая, казалось, никогда до конца не смывалась. Она — не задавала вопросов. Не интересовалась — зачем мальчишке столько болотного мха. Брала деньги. Отсыпала товар. Кивала. Всё.

Эран стоял у её мешка, перебирая пучки мха — проверяя на свежесть, на плотность.

Услышал крик. Не один — десятки. Крики — от ворот. Северных ворот.

Он — замер. Рука — в мешке, пальцы — сжимают пучок мха. Тело — застыло, как застывает животное, услышавшее треск ветки в лесу. Инстинкт — первый: оценить угрозу. Второй — определить направление.

Крики — с севера. От северных ворот, которые — обычно — были закрыты. Северные ворота — не парадные, не торговые. Через них не ходили караваны и не въезжали купцы. Через них — уходили солдаты на север, к границе, к заставам. И — через них — возвращались. Или — не возвращались.

Сегодня — через них вошло что-то другое.

Эран — бросил мох. Не заплатив — потом, позже, вернётся. Побежал. Вместе с толпой — с торговцами, которые бросали прилавки, с грузчиками, которые бросали ящики, с нищими, которые вскакивали со своих мест и бежали — не от опасности, а к ней, потому что опасность — это событие, а событие — это возможность. Кэлдор — город, в котором люди бежали на крик, а не от крика, потому что в городе, забитом беженцами, — каждый крик мог означать еду, работу или — новость. А новость — в военное время — стоила дороже хлеба.

Северные ворота — распахнуты. Настежь. Створки — дубовые, обитые железом, тяжёлые, каждая — в тонну весом, — прижаты к стенам. Не открыты — выбиты. Засовы — сняты торопливо, небрежно, как срывают повязку с раны: быстро, не заботясь о том, что будет больно.

Через ворота — люди. Поток. Сотни. Может — тысячи. Текли — как река, прорвавшая плотину: медленно, густо, неостановимо. Эран — стоял у края улицы, прижавшись к стене дома, и — смотрел.

Беженцы.

Но — не такие, как те, с которыми он пришёл в Кэлдор три месяца назад. Те — были испуганные, но — целые. Утомлённые, голодные, растерянные — но живые, ходящие, говорящие. Те — несли мешки, вели детей за руки, тащили телеги с нехитрым скарбом. Те — были людьми, уходящими от беды. Ещё — людьми.

Эти — были другие.

Женщины — с пустыми глазами. Не испуганными — пустыми. Глаза, из которых вынули всё: страх, надежду, боль, мысль, — и оставили — стекло. Прозрачное, мёртвое стекло, которое смотрело — и не видело. Они прижимали к себе детей — механически, рефлексом, как прижимают подушку во сне, — не потому что помнили, что нужно защищать, а потому что руки — привыкли. Руки — помнили, даже когда голова — перестала.

Старики — на телегах. Некоторые — без сознания, с серыми лицами и закрытыми глазами, качающиеся от тряски, как мешки с зерном. Некоторые — с открытыми глазами, но — тоже без сознания: тело — здесь, разум — где-то далеко, в месте, откуда не хочется возвращаться.

Раненые. Мужчины — с грязными повязками, пропитавшимися бурым, засохшим, перевязанными поверх другой повязки, а та — поверх ещё одной, и всё — в крови, в грязи, в гное. Руки — на перевязи. Ноги — волочащиеся. Лица — серые, заострившиеся, с запавшими глазами и потрескавшимися губами. Некоторых — несли. На носилках, на одеялах, на руках. Один — на двери: деревянной, снятой с петель, положенной горизонтально, — импровизированные носилки, на которых лежал человек без правой руки. Культя — замотана тряпкой. Тряпка — чёрная от крови.

И — запах. Не один запах — много. Все — одновременно, все — густые, тяжёлые, удушающие. Пот — кислый, острый, пробивающий через всё остальное. Кровь — железная, сладковатая, тошнотворная. Гарь — дальняя, принесённая на одежде, на волосах, на коже: запах сожжённых домов, сожжённых полей, сожжённой жизни. И — страх. Страх — пахнет. Не метафора — физиология: адреналин, кортизол, гормоны, которые выделяет тело в состоянии ужаса, — они пахнут. Кисло, остро, прогоркло. Как — скисшее молоко. Как — гниющий фрукт.

Запах войны. Эран — помнил его. Из Тальмы. Из того дня, когда дым поднялся над горизонтом и мать прижала его к себе — крепко, до боли в рёбрах. Тот же запах. Только — сильнее. Гуще. Ближе.

Он стоял — в толпе, прижатый к стене, и — впитывал. Не запахи — информацию. Сенсорика — развёрнутая на полный радиус, считала. Точки — сотни, тусклые, истощённые, еле мерцающие. Жизненная энергия этих людей — на минимуме: организмы — измотаны, обезвожены, на грани. Некоторые точки — совсем тусклые: умирающие. Некоторые — уже не мерцали. Трупы — на телегах, которые никто не разгружал, потому что — некому, некогда, не до того.

Ни одного мага. Ни одной яркой точки. Среди сотен, может тысяч людей — ни одного Эфирного фона. Обычные люди. Только — обычные. Сломанные, раздавленные, выжатые — но обычные.

И — голоса. Обрывки. Слова — которые Эран вылавливал из хаоса, из крика, из плача, из бормотания — как когда-то вылавливал грибы в лесу: по одному, по штуке, на ощупь.

«...армия разбита... на реке Корн... три дня назад... конница — смята... пехота — бежала...»

«...король бежал... в южную крепость... или дальше... может — на побережье... никто не знает...»

«...Хан-Кровь... на реке Корн... переправился... идёт на юг... три дня — и они будут здесь...»