— Мелкий засранец, — повторил он. Тихо. И в этих словах было всё, что Дорн не умел сказать по-другому. Гордость. Облегчение. Любовь. Страх за брата, которому тринадцать и который стоял против бога. И слёзы, которые Дорн (зажмурился) не хотел показывать. Потому что солдаты не плачут.

Эран не видел слёз. Не потому, что Дорн их скрыл. Потому что у Эрана тоже были слёзы. Впервые за три месяца. Впервые за двенадцать лет в этом теле. Впервые с того момента, как он попал в этот мир и закричал криком, который не контролировал.

Слёзы текли. Молча. По щекам, по подбородку, на рубаху. Солёные. Тёплые. Живые.

Он не вытирал.

Город ходил по улицам и шептал.

Шёпот как ветер: не слышишь откуда, но слышишь везде. В тавернах, на рынке (который заработал на четвёртый день, потому что людям нужно есть, война или не война), на причалах, на стенах. Шёпот одного имени.

Не «Корвус». Не «Мэрт». Не «Сэлин». Другое.

«Мальчик с молнией». «Маг, который остановил Хан-Кровь». «Тот, который светился». «Арканист».

Слово «Арканист», которое раньше знали только маги и книжники, стало общим. Рыночные торговки произносили его. Нищие у стены произносили его. Солдаты, те, кто стоял на стене и видел, произносили его с особой интонацией: тихо, с придыханием, как произносят имена святых.

Эран слышал. Ходил по городу (когда мог ходить: первые дни еле держался на ногах) и слышал. Своё имя... нет, не имя. «Рен» не произносили. «Мальчик» говорили. «Маг» говорили. «Арканист» говорили. Его не знали в лицо (большинство не видели: он был на стене, среди магов, далеко от обычных горожан). Знали историю. Историю, которая уже обрастала подробностями, которых не было: «Он светился, как солнце» (преувеличение, но близко к правде). «Он одним ударом убил Хан-Кровь» (неправда, Хан-Кровь жив, в подвале ратуши). «Он ребёнок, ему десять лет» (тринадцать, но кого это волнует?). «Он послан богами» (без комментариев).

Люди показывали пальцем. Шептали. «Мальчик с молнией». «Маг, который остановил штурм». «Арканист».

Он не прятался. Больше нет смысла. Кольцо на пальце, но тайна кончилась. Не когда он стоял против Хан-Крови. Раньше. Когда вышел против Крэша. Когда вышел на стену. Когда решил не бежать. Тайна кончилась в тот момент, когда он выбрал стоять.

Мир узнал его. Не имя (имя было фальшивое: «Рен»). Его. Мальчика. Арканиста. Того, кто стоял.

Корвус предложил снова. На десятый день. Когда смог сесть (не встать — сесть: ноги не держали, каналы восстанавливались, но медленно).

— Гильдия, — сказал он. Без предисловий. Без церемоний. Прямо. Как всегда. — Место открыто. Условия те же. Двадцать процентов. Правила. Защита. Обучение. Библиотека. Статус.

Эран сидел напротив. На стуле, в храме, рядом с тюфяком Корвуса. Лира за спиной, у стены. Молча. Слушала.

— Нет, — сказал Эран. Мягко. Без вызова. Без дерзости. С благодарностью, которая была настоящей. — Спасибо. За всё. За три дня. За огонь. За то, что ты встал, когда не мог стоять, и ударил, когда не было чем. За «дно», которое ты пробил ради нас.

Пауза.

— Но нет. Я не вступлю. Не потому, что не хочу. Потому что не могу. Не могу быть частью. Ни Гильдии. Ни Ордена. Ни чего-то, что контролирует. Что решает за меня. Что определяет, кто я, что я делаю, куда иду.

Корвус смотрел на него. Карие глаза усталые, но живые. Всегда живые.

— Я знаю, — сказал он. — Знал с первого дня. Когда пришёл в твой склад. Ты не из тех, кто вступает. Ты из тех, кто создаёт.

Пауза.

— Но предложение остаётся. Навсегда. Если когда-нибудь передумаешь.

— Если когда-нибудь передумаю, приду. С бочкой.

Корвус рассмеялся. Хрипло, тихо, с кашлем (каналы болели от смеха). Но рассмеялся. Первый раз с боя.

Сэлин осталась.

Не уехала. Не отправила донесение. Не вызвала группу захвата. Осталась в Кэлдоре. В «Медном колоколе», в маленькой комнате с низким потолком и скрипучей кроватью.

На двенадцатый день она пришла к Эрану. На склад. Через переднюю дверь. Постучав три раза. Вежливо. Как приходят в гости, а не на охоту.

Рэт открыл. Посмотрел на неё. На женщину со шрамом, с голубыми глазами, с мечом на поясе (для вида) и водой в каналах (для дела). Посмотрел и пропустил. Потому что Эран кивнул. Потому что Лира сказала: «Она честна. Пусти».

Сэлин вошла. Посмотрела на склад. На чистый пол, на тюфяки, на Эфирные фонари, на горшочки с зельями у стены, на четвёртую тетрадь, раскрытую на столе (ящике, заменяющем стол). На мальчика, сидящего на тюфяке, с медальоном на груди и серыми глазами.

— Я Адепт Сэлин, — сказала она. — Орден Башен. Третье следственное крыло. Я искала тебя. Четыре месяца.

Пауза.

— Ты Арканист. Первый за сто двадцать лет. Орден хочет тебя.

Ещё пауза. Длиннее. Тяжелее.

— Но после того, что я видела на стене... после того, как ты стоял... после того, как я отдала тебе свой Эфир и ты ударил... и мы вместе держали...

Она замолчала. Подбирала слова. Те, которые были правильными. Не орденскими. Не формальными. Свои.

— Я не уверена, что Орден тебя заслуживает, — сказала она. Тихо. Как признаются в ереси. Как говорят то, за что могут наказать. — Я не уверена, что кто-либо тебя заслуживает. Ты не инструмент. Не ресурс. Не «объект». Ты человек. Мальчик. Который стоял на стене. Который сказал «нет» трижды. Который светился.

Эран смотрел на неё. На женщину, от которой он бежал. На охотницу. На Орден, персонифицированный в одном человеке. В одних голубых глазах.

— Что ты хочешь? — спросил он.

— Поговорить, — сказала Сэлин. — Просто поговорить. Без приказов, без ультиматумов, без ордеров на задержание. Как два мага, которые три дня назад стояли на одной стене. И делали одно дело.

Эран смотрел. Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

Лира за спиной молчала. Но Эран чувствовал: камертон звенел. Тихо. Ровно. «Она честна. В этом честна. Сейчас, в эту минуту, честна».

— Ладно, — сказал Эран. — Поговорим.

Они говорили три часа. За закрытой дверью. Рэт снаружи, с Тиксом, караулил (привычка). Лира внутри, в углу, слушала (привычка). Мышь на крыше наблюдала (привычка). Дэн у входа сидел (привычка не его, а та, которая сформировалась за три месяца: Дэн всегда у входа).

О чём говорили? Обо всём. Ни о чём. О том, что было и что будет.

Сэлин рассказала: об Ордене, о Башнях, о системе, которая работала и которая ломалась. О детях, которых забирали. Об экспериментах, о которых Грэм рассказывал и о которых она видела документы. О том, как двадцать лет она верила. И как перестала.

Эран рассказал: о Тальме, о Грэме, о тетрадях, о Слиянии стихий. О кольце, которое мёртвый учитель дал живому ученику. О молнии, которая убила мага и чуть не убила его. О Тройном Слиянии, которое создало свет.

— Что это было? — спросила Сэлин о свете. — Тройное Слияние — я читала. В архивах. Теоретически возможно. Практически никто не пробовал. Ты первый. Что это было?

— Не знаю, — сказал Эран. Честно. — Огонь, Воздух и Свет в одной структуре. Арканум как стабилизатор. Три кольца, вложенных. Результат — луч. Чистый. Белый. Который прожёг кровавый щит Хан-Крови. Который выжег его каналы.

— Но не убил.

— Три процента. Три капли. Хватило, чтобы пробить. Не хватило, чтобы уничтожить.

— Если бы полный резервуар?

Эран помолчал. Долго. Потом сказал:

— Не знаю. Может, уничтожил бы. Может, мир уничтожил бы. Тройное Слияние на полном резервуаре Арканиста — это... я не знаю, что это. Никто не знает. Грэм не знал. Тэррис не знал. Никто за сто двадцать лет не пробовал.

— Ты попробуешь?

— Когда-нибудь. Когда пойму. Когда буду готов. Не сейчас.

Сэлин кивнула.

В конце она достала кристалл. Связной. Синий, матовый. Положила на стол (ящик). Посмотрела на Эрана.

— Я отправлю донесение, — сказала она. — В Башню. Архимагу Валтору. Обязана по уставу. Не могу не отправить. Если не отправлю — дезертирство. Как Грэм. Как Торн. Не хочу.