И ударил Хан-Кровь.

Не убил. Не мгновенно. Потому что три процента. Потому что луч, потрясающий по качеству, был ничтожен по количеству. Три капли против океана. Океан кровавой магии, которой был наполнен Хан-Кровь, поглотил удар. Не щитом (щита не было). Телом. Своим телом, своими каналами, своим резервуаром.

Луч вошёл в него. Через грудь, через центр, через эфирное сердце. И выжег. Не всё. Кусок. Один кусок. Один фрагмент кровавой структуры, которая пронизывала его тело, которая была им, частью его, как скелет или кровь. Выжег и оставил дыру. Пустоту. Место, где раньше была сила, а теперь — ничего.

Хан-Кровь закричал.

Впервые. За весь день. За весь бой. За, может быть, годы. Закричал не от боли. От неожиданности. От непонимания. От того ощущения, которое бывает, когда что-то, что ты считал вечным, абсолютным, непобедимым, вдруг исчезает. Как если бы солнце погасло. Как если бы земля ушла из-под ног. Как если бы ты проснулся и обнаружил, что не можешь дышать.

Крик пронёсся по полю, по стене, по городу. Нечеловеческий. Утробный. Как крик раненого зверя, огромного, древнего, непобедимого, которого впервые в жизни ранили.

Давление прекратилось. Мгновенно. Как выключатель: было и нет. Солдаты на стене вздохнули. Первый вдох за минуты (может, часы, может, вечности). Воздух хлынул в лёгкие, как вода в пустыню. Маги пошевелились. Корвус поднял голову, вцепился в парапет, подтянулся. На трясущихся руках. На нуле резервуара. На одном упрямстве.

Хан-Кровь пошатнулся. В воздухе. Его невидимые ступеньки задрожали. Его фон мигнул: ярко, тускло, ярко, тускло. Как лампочка с плохим контактом. Дыра в его Эфирном теле фонила: холодная, пустая, неправильная. Как выбитый зуб: ничего нет, но больно.

Он опустил руки. Посмотрел на них. На ладони. Как человек, который обнаружил рану, которой не было секунду назад. Повернул руки. Посмотрел на стену. На мальчика.

На мальчика, который стоял на парапете, на коленях, белый, как снег, светящийся... нет, уже не светящийся. Свет погас. Три процента кончились. Тройное Слияние разрядилось. Каналы пусты. Абсолютный ноль.

Мальчик стоял на коленях. Руки опущены. Глаза открыты. Серые. Взрослые. Не испуганные. Не торжествующие.

Пустые.

Опустошённые, как и резервуар. Как всё. Как три процента, которые он отдал всему миру.

Хан-Кровь смотрел на него. Сверху вниз. С двадцати метров. С расстояния, которое пересёк луч за мгновение.

И Эран увидел его лицо. Впервые чётко. Узкое. Скуластое. Степное. Молодое: не тридцать, не сорок. Двадцать пять, может. Или тысячу. Невозможно определить: кровавая магия консервировала, замораживала, не позволяла стареть. Глаза тёмные, раскосые, и в них то, чего Эран не ожидал.

Не ярость. Не ненависть. Не даже боль.

Интерес.

Тот же, что был у женщины-мага, когда Эран разрушил её тьму. Холодный. Хищный. Жадный. Но у Хан-Крови глубже. Старше. Как у коллекционера, который увидел экспонат, которого искал всю жизнь. Редкий. Единственный. Бесценный.

— Тройное Слияние, — сказал Хан-Кровь. Голос изменился. Не спокойный, не скучающий, не властный. Тихий. Почти нежный. Как говорят с ребёнком, которого боятся спугнуть. — Ты сделал Тройное Слияние. В тринадцать лет. На трёх процентах резервуара. На коленях.

Пауза.

— Ты совершенство, — сказал он. — Ты именно то, что я искал. Что мне нужно. Что дополнит.

Он поднял руку. Правую. Ладонь раскрыта. Жест не атаки. Жест приглашения. Как протягивают руку ребёнку, который упал.

— Иди, — сказал он. Мягко. Почти ласково. — Иди ко мне. Добровольно. И я обещаю: они будут жить. Все. Весь город. Все, кого ты защищаешь.

Эран стоял на коленях. Ноль процентов. Пустой, как бутылка, из которой вылили последнюю каплю. Каналы молчали. Как оркестр после последней ноты: инструменты на коленях, музыканты опустили руки, зал замер.

Тело не слушалось. Руки висели. Ноги не чувствовались. Зрение мутное, с серыми кругами по краям. Слух звенящий. Во рту кровь и металл.

«Ноль. Я ноль. Я пуст. Я ничто. Я не могу ничего».

Правая рука болела. Нет, не болела. Она замолчала. Покалывание, которое преследовало три месяца, которое усиливалось при каждом заклинании, которое кричало при Тройном Слиянии, исчезло. Тишина. Пустота. Как обезболивающее, которое убирает не боль, а способность чувствовать.

Хан-Кровь ждал. Рука протянутая. Ладонь открытая. Лицо спокойное.

«Иди ко мне».

«Все будут жить».

— Нет.

Голос тихий. Хриплый. Еле слышный. Голос мальчика, у которого не осталось ничего. Ни Эфира. Ни силы. Ни голоса. Только слово.

Но слово прозвучало. Ясно. Чётко. Как удар колокола в тишине.

Хан-Кровь опустил руку. Медленно. Ладонь закрылась в кулак. Лицо не изменилось. Глаза не изменились. Но Эран почувствовал: что-то в Хан-Крови изменилось. Переключилось. Как рычаг, который щёлкнул из положения «предложение» в положение «приказ».

— Тогда я возьму, — сказал Хан-Кровь. Спокойно. Без злости. — Добровольно или нет.

Он опустил руки. Обе. Вниз. К Эрану. К стене. И начал спускаться. По невидимым ступенькам. Вниз. К нему.

Водяной барьер ударил Хан-Кровь в бок.

Не из стены. Не из поля. Сбоку. Из ниоткуда. Из точки, которая секунду назад была пустой. Из человека, которого ни Эран, ни Хан-Кровь не видели.

Водяной барьер, мощный, плотный, тяжёлый, ударил, как кулак. Не по щиту (щита не было: Эран выжег). По телу. По фону. По дыре, которую оставил луч.

Хан-Кровь отлетел. В сторону. На три метра. В воздухе пошатнулся, потерял невидимую ступеньку. Упал на метр. Восстановился. Повернулся к источнику удара.

На стене стояла женщина.

Русые волосы. Короткая коса. Шрам от виска до скулы. Голубые глаза: ясные, цепкие, холодные.

Адепт Сэлин. Орден Башен. Третье следственное крыло.

И рядом с ней Лира. Маленькая, худая, с ожогом на предплечье. Стоящая рядом с женщиной из Ордена. Как привела. Как указала путь.

Сэлин стояла на парапете. Руки подняты. Ладони мокрые: Вода — её стихия, и она была полна. Не истощена — полна. Месяц в Кэлдоре она не сражалась. Месяц наблюдала, ждала, искала. Её резервуар полный. Адепт на полном резервуаре.

— Щит на мне, — сказала она. Эрану. Коротко. Без представлений, без «я из Ордена, я искала тебя». Без ничего, кроме сути. — Ты бей.

Эран смотрел на неё. На женщину, от которой он бежал. На охотницу, которая шла по его следу три месяца. На Орден, который хотел его забрать.

— У меня ноль, — сказал он. Хрипло.

— Знаю, — сказала Сэлин. — Но ты только что пробил его щит. Тремя процентами. Один раз ты уже показал, что можешь. Покажи ещё раз.

— Нечем.

Сэлин посмотрела на него. Голубые глаза в серые. Следователь в Арканиста. Женщина в мальчика.

Потом протянула руку. Не к нему. К своему Эфиру. И сделала то, чего Эран не ожидал. Чего никто не ожидал.

Она перенаправила. Свой резервуар. Часть потоком, через ладонь, через прикосновение — в него. В его каналы. В его пустой, опустошённый, мёртвый резервуар.

Эфирный перелив. Техника, которую используют целители Ордена для спасения истощённых магов. Техника опасная: чужой Эфир в чужих каналах как чужая кровь в венах. Может прижиться. Может отторгнуться. Может убить.

Но она — Вода. Он — Арканум. Вода текучая, адаптивная. Арканум принимающий, универсальный. Если есть два типа магии, которые совместимы, это Вода и Арканум.

Эфир потёк. Из её ладони через его руку в каналы. Чужой. Незнакомый. С привкусом Воды: прохладный, текучий, мягкий. Не его, но совместимый. Каналы приняли. Не мгновенно: дрогнули, сжались, как мышцы от холода. Потом расслабились. Приняли. Впустили.

Пять процентов. Десять. Пятнадцать.

Сэлин побледнела. Отдавала много. Быстро. Её резервуар падал: восемьдесят. Семьдесят. Шестьдесят.

— Достаточно, — сказал Эран.

— Нет, — сказала Сэлин. — Ещё.

Двадцать процентов. Двадцать пять. Тридцать.

Она убрала руку. Пошатнулась. Лира подхватила. Маленькая, худая девочка удержала взрослую женщину. Как подпорка, как костыль. Как камертон, который звучит в унисон.