Он не знал. Знал одно: правая рука работала. Пальцы сгибались. Кулак сжимался. Чувствительность нормальная. Просто не болела. Впервые за три месяца не болела.

Может, Тройное Слияние. Может, свет, который прошёл через каналы, выжег не только кровавую магию Хан-Крови, но и старую рану. Может, исцелил. Как прижигают рану огнём: больно, но чисто. Может быть. Он не знал. Потом проверит. Если будет «потом».

Город внизу горел. Не от варваров. От факелов, от костров, от тысяч маленьких огней, которые зажгли люди, когда стемнело. Затемнение отменено: враг отступил. Мэрт приказал: «Зажечь огни. Все. Пусть видят: мы живы. Пусть знают: мы стоим».

И зажгли. Каждый дом — огонёк в окне. Каждая улица — факел на углу. Каждая площадь — костёр. Кэлдор из тёмного, притихшего, напуганного стал светящимся. Как новогодняя ёлка. Как маяк. Как знак: «Мы здесь. Мы не ушли. Мы не сдались».

Красиво, если не смотреть на стену. Если не смотреть на кровь, на тела, на обломки. Если закрыть глаза и слышать только тишину.

Тишина не была полной. Стоны с поля: раненые, которых не подобрали (свои подобрали, чужих — нет, не до того, не сейчас). Плач из города: женщины, узнавшие, что муж, сын, отец не вернётся. Бормотание молитв: в трёх храмах двери открыты, свечи горят, жрецы говорят слова, которые должны утешать, но не утешают.

И храп. Где-то внизу, у подножия стены. Знакомый, густой, раскатистый, как работающая пилорама. Дэн. Дэн пришёл. Откуда-то. С кем-то из крыс Рэта. Пришёл, увидел, что Эран жив, лёг у стены и заснул. Мгновенно. Как выключатель. Потому что Дэн простой, и мир Дэна простой: если Эран жив — можно спать. Если мёртв — нельзя. Эран жив. Дэн спит.

Постоянство. Якорь. Если Дэн храпит — мир ещё стоит.

Потери.

Мэрт считал. Всю ночь. Ходил по стене (хромая: нога ушиблена, колено распухло), от секции к секции, от тела к телу, от живого к мёртвому. Считал палочками на восковой табличке, как считал стражник у ворот, когда Эран входил в Кэлдор три месяца назад.

Только тот считал живых. Мэрт считал мёртвых.

К рассвету — цифры. Сухие. Точные. Беспощадные, как всё точное.

Двести двенадцать убитых. Из восьмисот — четверть. Каждый четвёртый солдат на стене не встанет. Никогда. Двести двенадцать имён, которые Мэрт записал: каждое отдельной строкой, каждое с указанием секции и времени. Потому что солдат заслуживает имени. Даже мёртвый. Особенно мёртвый.

Триста восемьдесят раненых. Из оставшихся шестисот — больше половины. Лёгкие — порезы, ушибы, ожоги: перевязали, поставили в строй. Тяжёлые — переломы, глубокие раны, контузии: унесли вниз, в храмы,все три превращены в госпитали, к лекарям. Двое в городе, оба работали без перерыва, оба серые от усталости, оба с руками по локоть в крови.

Маги — отдельная строка. Из тринадцати на ногах пятеро. Корвус без сознания: каналы повреждены, «дно» пробито. Лежал на носилках, у подножия стены, укрытый плащом. Дышал ровно, но лицо серое, как пепел. Нэсса рядом, сидела на камне: резервуар на нуле, каналы целы, но истощена до предела. Глаза закрыты. Руки на коленях. Не спала — медитировала. Восстанавливалась. Медленно. По капле.

Борг стоял. Единственный Адепт на ногах. Бритая голова в крови. Руки опущены, кулаки сжаты. Стоял у парапета, смотрел на север. На поле, на тела, на горизонт, за которым ушла армия. Стоял как каменный. Потому что Борг был камнем. Всегда. До конца.

Тэйла ранена: стрела в бедре, обломок в кости. Целители извлекли ночью, при свете факела, с помощью зелья — Эранова зелья, «Мази от ожогов и ран», последний горшочек, который Маллер принёс на стену, когда услышал, что Тэйла ранена. Стрела вышла. Рана затягивалась. Но Тэйла лежала. Бледная. Слабая. Не боец — пациент.

Ученики: четверо из восьми без сознания. Полное истощение. Трое на ногах, но качались. Один ушёл. Ночью. Молча. Без прощания. Собрал вещи и ушёл. Через южные ворота. На юг. К жизни, которую выбрал вместо смерти.

Его не осуждали. Не искали. Не проклинали. Каждый имел право. Каждый выбирал. Мальчик двадцати лет, маг-ученик, Огонь, слабый, выбрал жизнь. И ушёл.

Сэлин не ушла.

Она сидела у подножия стены. Рядом с Корвусом. Рядом с человеком, которого три часа назад не знала. Которого вчера считала конкурентом, может, врагом. Гильдмастер — не Орден. Гильдия — не Башня. Разные стороны. Разные интересы.

Но на стене не бывает сторон. На стене есть только те, кто стоит, и те, кто упал.

Она следила за пульсом Корвуса. Пальцы на его запястье. Целительским потоком, мягким, тонким, водяным, поддерживала его каналы. Не лечила, не могла: повреждение каналов — работа Мастера-целителя, а не полевого следователя. Но поддерживала. Как ставят капельницу тому, кого нельзя вылечить, но можно удержать.

— Он выживет? — спросила Лира. Стоя рядом. Как всегда рядом. Маленькая тень, которая появлялась там, где нужна.

— Не знаю, — сказала Сэлин. Честно. Без утешений. — Каналы повреждены. Глубоко. Если повреждение обратимое — восстановится. Месяцы. Может, годы. Если необратимое...

Не договорила. Не нужно было. Грэм. Грэм повредил каналы тридцать два года назад и тридцать два года умирал. Медленно. По капле. По каналу.

Лира кивнула. Не испугалась. Не расплакалась. Кивнула как человек, который знает: смерть не абстракция. Смерть конкретна. Смерть имеет лицо: лицо отца, улыбающегося на выжженном поле. Лицо Корвуса, серое, неподвижное, с закрытыми глазами.

— Он хороший учитель, — сказала Лира. Тихо. Не Сэлин. Себе.

— Ты его знаешь?

— Нет. Но Эран говорил. Три дня тренировок. Три дня, которые стоили трёх лет. Он учил Эрана не умирать.

— И Эран не умер.

— Нет. Не умер.

Пауза.

— А Корвус? — спросила Лира.

Сэлин посмотрела на неё. На девочку с ожогом на руке и тёмными глазами. На камертон, который слышал фальшь в людях. На дочь мага, который умер, защищая деревню.

— Я сделаю всё, что могу, — сказала Сэлин. Тихо.

И впервые в её голосе Эран, который слышал с парапета, сверху, потому что слух ещё работал, даже если всё остальное нет, услышал: не Адепта. Не следователя. Не Орден. Женщину. Которая устала прятаться за формулировками. Которая устала быть «стаканом воды на столе». Которая хотела хоть раз просто помочь. Не «идентифицировать объект». Помочь.

Рэт появился к полуночи.

Не один. С Тиксом, с Мышью, с пятерыми крысами, которых Эран не знал по именам. Все грязные, мокрые, но целые. Живые. Все.

Рэт поднялся на стену. По лестнице, не по водосточной трубе: на трубу не осталось сил. Нашёл Эрана. На парапете. Сел рядом. Молча. Минуту. Две.

— Доклад, — сказал он наконец. Привычно. Коротко. Потому что Рэт не умел по-другому.

— Армия отступила. На север. За реку. За линию, с которой пришла. Конница ушла первой. Пехота за ней. Обоз следом. Хан-Кровь на поле. Без сознания. Или мёртвый. Никто не забрал. Никто не подошёл. Бросили.

Бросили. Вожак упал. Стая ушла. Без вожака нет стаи. Есть толпа. Толпа не штурмует города. Толпа бежит.

— Южные ворота открыты, — продолжал Рэт. — Беженцы начали выходить. Некоторые. Те, кто не верит, что кончилось. Те, кто хочет подальше. На юг. К побережью. Стража не останавливает. Мэрт приказал: пусть идут. Кто хочет — уходит. Кто хочет — остаётся. Свободный город — свободные люди.

Пауза.

— Маллер жив. Контора цела. Он принёс зелья. На стену. Все, что были. Горшочки, флаконы, пасты. Всё раздал раненым. Бесплатно. Без наценки.

Эран улыбнулся. Впервые за день. За вечность. Маленькая, тихая, болезненная улыбка, которая длилась секунду и погасла, как спичка на ветру. Маллер. Торговец. Прагматик. Человек, который считал каждый медяк и сегодня отдал всё. Бесплатно. Потому что на стене лежали люди, которым больно. И горшочек мази стоил не серебряный. Стоил жизнь.

— Ещё, — сказал Рэт. Тише. — Дорн.

Эран замер. Сердце, которое билось ровно, подпрыгнуло. Один удар: быстрый, сильный, как кулак в рёбра.

— Что Дорн?