«Кажется, контрразведка. Чёрт меня дёрнул за язык с этим абвером!» — в очередной раз мысленно ругнулся Ермолаев-Оберлендер.

— Не желаете перейти работать в аппарате ЦК? Там такие, как вы, нужны.

— Я бы с удовольствием, но…

Егор Ермолаев-Оберлендер сокрушённо качнул головой.

— Это будет очень некрасиво перед Борисом Николаевичем. Он мне поверил. Вознёс из низов наверх. И я… Получится, что я его предал, что на меня нельзя положиться. Вы думаете, после подобного моего шага мне кто-то будет доверять? Разумеется, нет. Это будет концом моей карьеры, надежд, жизни. А сколько друзей отвернётся от меня и моей супруги!

— Уважаю. Ваш отказ делает вам честь. Ещё рюмочку?

— С удовольствием.

Коньяк перекочевал в желу

Коньяк перекочевал в желудки собеседников.

Удимов же про себя сделал вывод:

«Смотрящий за Ельциным. От Лондонского бюро или американцев. Стоп. Где, когда и зачем завербован? Безумно влюблён в супругу. А если шантажировали ею? Ради неё Егор Егорович на всё пойдет. Стоит, пожалуй, повнимательнее присмотреться к этому варианту».

Утром четвёртого дня пребывания проверяющего в области кабинет Первого секретаря обкома партии посетил руководитель девятого отдела УКГБ по Свердловской области.

Он дал Борису Николаевичу возможность послушать избранные места из беседы Максима Петровича и Егора Егоровича в ресторане. Отказ Егора Егоровича от предложения перейти в ЦК и обоснование этого отказа заставили Ельцина взглянуть на начальника отдела перспективного развития с новой стороны.

«А ведь Егор достоин доверия. Этот не предаст, не в пример прочим. Умен, много знает… и предан. Такие — большая редкость. Следует подумать о расширении его полномочий», — подумал Ельцин.

В то самое время, когда Борис Николаевич слушал избранные места из беседы Удимова с Ермолаевым в ресторане, Вадим Николаевич, покачиваясь на сидении обкомовской «Волги», которая везла его вместе со вторым секретарём обкома на север, в город Карпинск для посещения тамошнего рудника, анализировал вечернюю встречу в ресторане.

То, что Ермолаев встречался с Удимовым по заданию Первого секретаря обкома Бориса Николаевича Ельцина, Егор Егорович даже не скрывал. Честно дал понять проверяющему, с какой целью пригласил в ресторан на вечер и беседу за рюмочкой спиртного. Некоторые намёки и предложения, выяснявшие слабости собеседника, его интересы, его связи, в частности, предложение девочек — всё это было знакомо, привычно и стандартно в работе контрразведчика. И потому вопросов не вызывало. Хотя обращала на себя внимание широта полномочий Ермолаева, работника далеко не самого высокого уровня по табели о рангах обкома.

Понятно, что проверяемые всегда искали слабости у проверяющих, чтобы смягчить справку проверяющего наверх, убрать из неё наиболее неприятные факты ошибок деятельности местных властей. Но ошибки были у всех и всегда. И вопрос был лишь в их масштабах, в том вреде, который они могли нанести государству и его гражданам — от высших до низших. Тут всё было предсказуемо и вопросов не вызывало.

А вот отказ Ермолаева перейти на работу в ЦК, чуть ли не клятва преданности Ельцину, настораживали. Здесь поведение Егора Егоровича расходилось с его характеристикой, представленной сотрудниками местного 2-го Управления, и двумя случаями, имевшими место в жизни Егора Егоровича в дни его студенческой юности.

В первом случае Ермолаев предал своего сокурсника, с которым дружил едва ли не с детсада, стоило Егору пригрозить отчислением из вуза, если он не даст свидетельских показаний на товарища, набедокурившего в пивной.

Во втором случае Ермолаев без малейших угрызений совести оставил своего профессора, вложившего в него много времени и сил, чтобы сделать из талантливого студента учёного. Того профессора, которого Ермолаев вне учёбы заверял в своей преданности, клялся в преданности науке — и предал, едва представилась возможность устроиться на работу в обком.

И в первом, и во втором случаях Егора Ермолаева нисколько не волновало, как выглядят его поступки со стороны и как к его поступкам и к нему самому отнесутся его друзья, знакомые, коллеги. А тут в ресторане такое, совершенно противоположное повадкам Ермолаева в прошлом, заявление. Что это? Ловкий ход карьериста, понимающего, что их беседа записывается местными безопасниками? Резкий пересмотр жизненных позиций и поведения под влиянием любимой жены? Или всё-таки смотрящий, агент, завербованный американцами или кем иным? Опять Лондонское бюро?

Супругу Егора проверяли — она чиста. А вот Крейцеры? Сионистский душок есть. Но если Ермолаева завербовали через Крейцеров, то найти, кто это сделал, будет проблематично. Задачка.

Вечером того же дня Борис Николаевич рассказал супруге об ответе Егора Егоровича Ермолаева на предложение заезжего гостя перейти на работу в ЦК. Наина Иосифовна была удивлена, если не сказать больше, и поделилась информацией с Сарой Абрамовной. Та была удивлена не меньше и пожаловалась Якову Марковичу на «непрактичность» Егора. И тут же, совершенно неожиданно для себя, получила резкую отповедь от супруга. Яков Маркович похвалил за этот поступок Егора Егоровича, порадовался за Элю, что нашла себе в супруги столь достойного мужчину, который не только умница, но имеет вдобавок твёрдые жизненные позиции.

Разобиженная Сара Абрамовна сообщила о «непрактичном» поступке Егора своей любимой племяннице. Реакция Эли оказалась для тётки такой же полной неожиданностью. Алёна была просто восхищена поступком своего мужа и заявила, что после такого она гордится им, ещё больше его любит и уважает как человека, на которого можно положиться в самый непростой ситуации. Он не предаст и не оставит её без защиты и в одиночестве.

После возвращения из Свердловска в Москву первое, что сделал Вадим Николаевич Удимов, — это связался по спецсвязи со Строковым Юрием Юрьевичем, руководителем 2-го управления КГБ по Свердловску и Свердловской области.

В Свердловске Удимов этого сделать не мог, так как, несомненно, был, исполняя роль проверяющего, под постоянным контролем безопасников Бориса Николаевича из 9-го управления КГБ. Он не мог показать местным, что лично знаком и имеет тесные связи с главой местной контрразведки.

В разговоре со Строковым Удимов изложил свои сомнения в отношении Ермолаева и семьи Крейцеров и попросил взять их всех под наблюдение. Юрий Юрьевич обещал.

Закончив разговор со Свердловском, Вадим Николаевич сел писать справку в ЦК по итогам проверки области и города от имени проверяющего Алёшина Максима Петровича.

Когда сотрудники 2-го Управления КГБ по Свердловску и Свердловской области взяли под наблюдение Егора Егоровича Ермолаева и семью Крейцеров, они не учли, что имеют дело не с «разгильдяем» Ермолаевым, а с офицером американской разведки Робертом Оберлендером.

Ермолаев-Оберлендер быстро обнаружил, что за ним и Крейцерами наблюдают. И не поленился при очередном визите к Крейцерам показать Якову Марковичу записку с таким текстом:

«Будьте осторожны. Вами и Сарой Абрамовной заинтересовалось КГБ. Вслух об этом ни слова. Не показывайте, что вы об этом знаете, иначе будут копать всерьёз. Общение с супругой по этому вопросу — лишь письменно, и без каких-либо деталей и пояснений. О том, что узнали об этом от меня — никому».

После того как Яков Маркович прочитал записку, Ермолаев-Оберлендер тут же забрал её и уничтожил. Яков Маркович кивком головы поблагодарил супруга их Эли.

На следующий день он имел беседу в письмах с супругой, после которой Сара Абрамовна стала вести себя тише и с оглядкой. Но не поленилась показать такое же письменное послание Наине Иосифовне. Та безмерно удивилась и вечером насела на мужа, требуя объяснений.

Борис Николаевич также был удивлён подобным поворотом дела. Он провёл беседу с руководством своих безопасников. Те объяснили, что Крейцеры слишком рьяно высказываются в поддержку Израиля, что расходится с генеральной линией КПСС в этом вопросе и не совсем приемлемо.