Второй фельдшер, контролируя, как капает капельница, и проверяя зрачки Андрея, ответил: «Кома у него лёгкой степени, судя по кардиограмме, должен быстро прийти в себя. Здоровый молодой мужик - справится. Но лучше ему больше не давайте столько пить. Сейчас прямо с капельницей его грузим на носилки и везём в реанимацию».

Анастасия стояла у постели Андрея, вне себя от ужаса, страха, боли и отчаяния. Сейчас ей было чуть спокойнее - он своевременно получил помощь. Но руки ещё тряслись. Реанимация была оборудована по последнему слову техники, тут было место и для неё, чтобы она могла переночевать. Ей дали тревожную кнопку, она могла в любой момент вызвать персонал в палату, плюс дежурные врачи отделения сразу же отреагируют на любые негативные изменения, которые покажет монитор. Тем более кардиологи прекрасно знали, кто лежит у них в реанимации. И периодически заглядывали и без вызова, ожидая, когда главный врач придёт в сознание, искренне переживая за его жизнь. Коллеги очень уважали его как врача и как руководителя.

Всё так быстро произошло. Он лежал совершенно неподвижно, весь в проводах, подключённых к мониторам, под капельницей, руки его были бледные и холодные, как бы она ни пыталась их согреть своими руками. Тихое жужжание приборов казалось оглушительным в тишине палаты. Каждое мигание на экране отдавалось в сердце Анастасии, будто там показывали её собственный пульс.

Она села рядом, положила голову на его кровать около его руки и горько заплакала. Ей была невыносима мысль, что она может его потерять.

«Что, если он не выживет?» - все её чувства, которые она так долго отрицала, всё её пережитое прошлое с ним - их репетиция поцелуев, та единственная ночь, символичное кольцо - разом нахлынуло одной солёной волной из слёз.

Из её уст вырвалось:

«Я люблю его! Боже, как же сильно я люблю его! За что мне это все?!»

Сердце настолько щемило и разрывалось, что она больше не сомневалась: она дорожит им, хочет быть с ним, делить с ним всё, лишь бы только он пришёл в себя. Она любит по-настоящему, чувствует так чётко, осязает до кончиков своих пальцев то, что никогда раньше не испытывала - и оттого сразу не распознала.

Лишь бы только с ним всё было хорошо. Её слёзы лились одна за другой, и она не была в силах их сдерживать. Она дала им вырываться наружу, устав от постоянного притворства, Анастасия позволила своим мыслям выплескиваться.

Настя вытащила салфетку из пачки и тихо вытерла свои слёзы. Сказав себе:

«Хватит плакать, этим я ему не помогу».

Затем она закрыла глаза и начала тихо, про себя, читать одну-единственную молитву, которую знала наизусть.

В очередной раз зашёл лечащий врач-кардиолог Петр Сергеевич и произнёс:

«Стабилен. Это уже неплохо».

Анастасия с искаженным лицом взглянула на него - полная боли - и ничего не ответила.

Он старался быть деликатен, понимая её состояние:

«Анастасия Алексеевна, нам с вами надо решить, что делать с родственниками, сообщить ли им сейчас о произошедшем? Дело в том, что Андрей Семёнович, на такой случай, указал доверенным лицом своего брата Алексея Семёновича. Ему мы пока ничего не сообщали. Я так понимаю, учитывая вашу приближающуюся свадьбу, вы вполне можете быть доверенным лицом».

Утро наступило.

В палате стояла всё та же тишина.

Анастасия спала всего два часа. Сон был поверхностным – она вздрагивала от каждого шороха. Вдруг она услышала еле слышный звук, напоминающий шёпот:

«Настя».

Она тут же подскочила с кушетки и склонилась к лицу Андрея. Он по-прежнему лежал без сознания, и лишь губы снова произнесли, уже чуть громче:

«Настя».

Настя взглянула на мониторы, проверила зрачки - нет, не реагируют. Всё ещё в коме. Он звал её, а она не могла ответить – и это было больнее всего. Он лежал неподвижно, словно просто спал. Но это был не сон, не мир иллюзий - его мозг словно нажал на кнопку «стоп», пытаясь очиститься от токсинов*.

Все его показатели на мониторах были в норме – а он сам… где был он?

Глядя на всё так же безмолвно лежащего Андрея, она почувствовала, как ком подступает к горлу. Она надеялась, что он вот-вот очнётся – но этого не произошло.

Хотелось кричать от боли, но даже слез больше не было. Видимо, их больше не осталось - она выплакала их все до последней капли этой ночью, и они не принесли облегчения. Остались только страх и тоска, подчинившие себе всё тело и разум.

Она сидела у изголовья – с тем же бледным лицом, лишь чуть более опухшим, чем вчера. Её сильно клонило в сон, но она терпела, очень боясь пропустить мгновение, когда он придёт в себя.

Можно было бы выпить кофе, но желудок сново сводило спазмами, и подступала тошнота. Впрочем, неудивительно, что желудочные симптомы вернулись после такого стресса. Как известно, все болезни – от нервов.

Тихо, стараясь не шуметь, в палату вошла раздатчица, предлагая Анастасии позавтракать. Анастасия взглянула на плотно закрытые контейнеры с салатом «Цезарь», закусками и напитком и, ощутив новый спазм, вежливо отказалась.

Раздатчица, женщина лет шестидесяти с заботливым выражением лица, попыталась настоять на своём:

«Милочка, покушай. На тебе же лица нет. Я ж так и знала, что ты из палаты в буфет не выйдешь, поэтому принесла сюда. Вот очнётся твой красавец, попросит тебя о чём-то, а у тебя и сил нет».

Анастасия постаралась улыбнуться в ответ на такую заботу, но у неё получилась только какая-то кривая гримаса, и она собранно ответила:

«Спасибо вам за заботу. Я, правда, ничего не хочу. Нет аппетита. У меня тут есть водичка».

Раздатчица только помотала головой и удалилась.

Настя подумала:

«Такое ощущение, что уже все в клинике знают, что главврач в реанимации накануне свадьбы и приходят с сочувствием. Только бы система анонимности справилась, и ничего не вышло за пределы этой палаты. Ведь сюда не должны входить посторонние. Если журналисты узнают — страшно подумать…»

Будто в подтверждение её домыслов, в палату вошёл лечащий врач, Пётр Сергеевич.

Он посмотрел на мониторы, потом на Анастасию – как она сидела неподвижно, её хрупкие руки повисли, спина ссутулилась, и она вглядывалась в глаза Андрея с надеждой.

От этого она казалась ещё более уязвимой и трогательной в своей искренности – вся её поза, лицо, плечи, мимика говорили, что она любит этого мужчину и ей горько.

Поэтому врач выбирал слова очень осторожно, чтобы не надломить её ещё больше:

«Анастасия, прошу прощения, что не досмотрел, и сюда пробралась раздатчица. Не переживайте, она у нас здесь временно, переводом, и не знает Андрея Семёновича, да и не узнает - ей на днях на пенсию».

Анастасия знала, что клиника славилась своей конфиденциальностью и анонимностью: здесь каждый врач важные документы запирает в сейфе, который есть в том числе и у неё в кабинете. Поэтому клинка пользовалась популярностью у политиков, звёзд и других влиятельных людей, и после этих слов врача она совсем успокоилась.

Пётр Сергеевич должен был уже идти домой - его смена закончилась, но он остался. Ему было небезразлично, что будет с пациентом и клиникой. Он тоже переживал.

Андрея побаивались, но уважали как врача и как руководителя.

На первый взгляд Андрей казался строгим и холодным, расчётливым однако сослуживцы, работающие с ним много лет, видели его в разных ситуациях – им была знакома его другая сторона: он был так же справедлив, отзывчив к людям, и в нём было настоящее зерно добра.

Все желали, чтобы он пришёл в себя.

Пётр Сергеевич продолжил:

«Скоро придёт медсестра, возьмёт у него кровь, посмотрим, как изменились показатели. Определим дальнейшую тактику лечения».

Он сделал паузу, ожидая каких-то вопросов от Насти. Но она была глубоко погружена в свои мысли и сидела всё в той же позе неподвижно.

«Если в ближайшие несколько часов он не очнётся, я буду вынужден сообщить его родителям о случившемся. Дольше я молчать не имею права. Вы не против?»