Но убивать было некого.

Квартира французского маэстро превратилась в безмолвный склеп. В воздухе густо висела цементная пыль вперемешку с тошнотворным запахом кордита и крови. Дорогая мебель была изрублена пулями, а на полу лежали два неподвижных тела в черной броне корпоративного спецназа.

— Чисто, — хрипло выдохнул Кемаль, опуская ствол. Но его голос прозвучал как приговор.

Они шагнули вглубь гостиной, и Лях, обычно острый на язык, издал сдавленный, болезненный стон. Винтовка выпала из его ослабевших рук и с лязгом ударилась о паркет.

— Ромео… — прошептал поляк, не веря своим глазам. — Нет. Только не ты.

Ландо лежал на спине в самом центре комнаты. Его изящная шелковая рубашка пропиталась багровым, а лицо было бледным, как у мраморной статуи. Рядом с ним, в огромной луже крови, покоилась Джи-а. Ее остекленевшие глаза смотрели в потолок, а тонкие пальцы намертво сжали окровавленный рукав француза.

Молодой штурмовик бросился к другу, падая на колени прямо в битое стекло.

— Маэстро! Давай, брат, скажи что-нибудь! Скажи, что я плохо одет, назови меня варваром! Скажи хоть слово! — Лях дрожащими руками попытался приподнять голову снайпера, не замечая, как собственные слезы капают на лицо парижанина.

Кемаль опустился рядом, действуя с холодной, машинной точностью. Разведчик приложил два пальца к сонной артерии девушки, на секунду замер и медленно покачал головой. Затем перенес пальцы на шею Ландо.

— Пульс есть. Слабый, нитевидный, но он жив, — констатировал турок. Его голос был ровным, но в нем слышалась стальная, вибрирующая струна ненависти.

Француз вдруг судорожно вдохнул, словно вынырнул из глубокой воды. Его веки дрогнули и с трудом открылись. Глаза, когда-то полные дерзкого, цыганского огня, теперь были пустыми и тусклыми, как пепел.

— Лях… — прохрипел бывший снайпер. С каждым словом на его губах пузырилась кровь. — Парни… вы опоздали.

— Держись, братишка, мы вытащим тебя! — поляк попытался нащупать рану на его спине, чтобы наложить повязку, но Ландо слабо, почти незаметно повел головой.

— Не трогай. Не надо, — прошептал раненый. В его голосе не было ни боли, ни надежды. Только абсолютная, вымораживающая пустота. — Спина… я ничего не чувствую ниже шеи. Совсем ничего. Мои ноги… они как чужие.

Кемаль быстро, профессионально ощупал позвоночник друга, стараясь не причинять лишних мучений. Пальцы разведчика наткнулись на страшную, раздробленную впадину в районе грудного отдела. Пуля калибра 5.56 со смещенным центром тяжести не просто пробила кость — она превратила спинной мозг в кровавое месиво.

Турок встретился взглядом с блондином. В глазах Кемаля читался немой, безжалостный диагноз. Это была не рана. Это был приговор. Лучший стрелок Легиона, человек, чья жизнь зависела от скорости и точности, теперь был заперт в парализованном, мертвом теле.

— Джи-а… — Ландо скосил глаза, глядя на лежащую рядом девушку. Его голос дрогнул, срываясь на жалкий, беспомощный скулеж. — Она умерла у меня на глазах. Я лежал… как кусок мяса. И смотрел. Я даже не смог закрыть ее собой до конца. Зачем… зачем вытащили меня с того света, парни? Зачем оставили этот кусок гниющего мяса?

Лях не выдержал. Он зарыдал в голос, уткнувшись лбом в простреленное плечо друга. Молодой, дерзкий наемник, еще утром собиравшийся подмять под себя весь криминальный Сеул, сейчас был сломлен.

— Мы не бросим тебя, слышишь? — сквозь слезы прорычал поляк. — Мы найдем лучших врачей! Мы поставим тебя на ноги, даже если придется выпотрошить все клиники города!

— Прекрати истерику, боец, — жестко оборвал его Кемаль. Разведчик достал из разгрузочного жилета шприц-тюбик с военным обезболивающим и вогнал его прямо в бедро француза. — Нам нужно уходить. Копы или корпоранты скоро вернутся зачистить следы. Поднимай его. Аккуратно. За плечи. Я беру ноги.

Они действовали быстро и слаженно, как сотни раз делали это под огнем в африканских джунглях. Но сейчас они несли не раненого товарища. Они несли живой труп.

Когда парни поднимали Ландо, его голова безвольно запрокинулась. Француз в последний раз посмотрел на остывающее тело Джи-а. Лейтенант полиции, так любившая слушать его гитару, оставалась лежать на полу разрушенной квартиры, унося с собой все надежды на мирную жизнь.

— Я найду его, маэстро, — тихо, прямо в ухо парализованному снайперу произнес Кемаль, вынося его на пожарную лестницу под проливной дождь. Глаза турка были чернее самой ночи. — Я клянусь своей кровью. Я найду Данте. И заставлю его пожалеть о том, что он вернулся из мертвых.

Стая таяла на глазах. Их разорвали в клочья всего за пару часов. Из шестерых сильных, уверенных в себе людей остались лишь двое израненных бойцов, один живой мертвец и командир, который прямо сейчас мчался навстречу своему собственному, персональному аду.

Старенький седан летел по залитому дождем проспекту, выжимая из изношенного двигателя всё, на что тот был способен. Стрелка тахометра билась в красной зоне, мотор ревел, словно раненый зверь, а шины с визгом скользили по мокрому асфальту на крутых поворотах.

Пьер вцепился в руль побелевшими пальцами. Ветеран гнал машину по встречной полосе, чудом уворачиваясь от ослепленных светом фар редких ночных водителей. Каждое резкое движение отдавалось в сломанных ребрах раскаленным свинцом, но физическая боль померкла на фоне ледяного, парализующего ужаса, сковавшего сердце.

В его голове, перекрывая шум ливня и рев мотора, звучал голос.

«А если мы просто уедем? Купим маленький домик где-нибудь на побережье? Я буду петь, а ты… ты просто будешь рядом. Без оружия. Без оглядки на каждую тень».

Перед мысленным взором старого солдата вспыхивали обрывки воспоминаний, яркие и болезненные, как вспышки фотокамер. Теплая улыбка Мии. Запах ванили, которым были пропитаны ее волосы. Ее тонкие пальцы, так нежно и осторожно касающиеся его уродливого шрама. Их тихие вечера на крошечной кухне, когда единственной проблемой было то, кто пойдет заваривать чай.

Они строили этот хрупкий, стеклянный замок так долго. И теперь какой-то ублюдок из корпорации, возомнивший себя богом, крушил его стальным молотом.

— Только дождись меня, — сквозь сцепленные зубы прорычал Пьер, вдавливая педаль газа в пол. — Только дождись, девочка моя. Пожалуйста.

Радио в машине было включено на полицейской частоте. Эфир разрывался от панических докладов. Копы стягивались к телецентру, к Итхэвону и к разгромленной забегаловке старика Кравинского. Город пылал. Данте устроил грандиозный, кровавый спектакль, отвлекая на себя все силы правопорядка.

И это было самым страшным. Никаких сирен, никаких кордонов в том районе, где находился дом Шрама. Тишина. Демон оставил эту сцену напоследок. Только для них двоих.

Машина вылетела на знакомую улицу, снося пластиковые ограждения дорожных работ, и с диким визгом тормозов замерла у тротуара. Бампер с хрустом поцеловал бетонную урну.

Бывший командир выскочил под проливной дождь, даже не заглушив двигатель.

Многоэтажный жилой комплекс выглядел абсолютно мирно. Окна светились теплым, домашним светом. Никаких черных фургонов корпорации. Никаких следов взлома или стрельбы.

Пьер вскинул голову, глядя на пятнадцатый этаж. Окно их гостиной горело ровным, желтоватым светом.

Ветеран бросился к стеклянным дверям подъезда. Электронный замок пискнул, не признавая чужака без ключа. Наемник не стал тратить время. Короткий, безжалостный удар прикладом трофейного пистолета-пулемета — и толстое стекло брызнуло в стороны серебряной крошкой.

Лифт медленно полз вниз, застряв где-то на десятом. Ждать было нельзя.

Шрам метнулся на лестничную клетку. Он брал ступени через три, не обращая внимания на то, как кровь стучит в висках, а легкие горят от нехватки кислорода. Пятнадцать этажей. Триста ступеней. С каждым пролетом надежда отчаянно боролась с первобытной паникой.

«Может, Данте еще не добрался? Может, этот ублюдок увяз в перестрелке с парнями? Если она жива, мы просто исчезнем. Спустимся в метро, уйдем по коллекторам. Забудем всё. Я спрячу ее так глубоко, что ни одна система в мире нас не вычислит», — лихорадочно билась мысль в голове беглеца.