Это был не лязг передергиваемого затвора. Не звон выхваченной катаны и не крадущиеся шаги боевиков якудза.

Из глубины сырого бетонного туннеля, разрывая мрачную тишину города, доносилась музыка.

Тяжелые ботинки бесшумно ступали по мокрым ступеням. Ветеран спускался в тускло освещенный подземный переход, постепенно расслабляя пальцы на рукояти пистолета. Тревога ушла. Опасности здесь не было.

Звук становился все объемнее, отражаясь от покрытых граффити бетонных стен. Это были простые, чистые переборы акустической гитары.

В самом центре сырого туннеля, прямо под единственной мигающей люминесцентной лампой, сидела девушка.

Она устроилась на потертом жестком футляре от инструмента, закинув ногу на ногу. Никакого неона, никаких голографических украшений или кричащего макияжа. На ней были простые джинсы, объемный вязаный свитер и легкий шарф. В этом царстве пластика и хрома она казалась живым анахронизмом.

Но главным был ее голос.

Девушка пела на английском. Мягкий, глубокий тембр с легкой хрипотцой заполнял бетонную кишку перехода, вытесняя шум дождя и гул далеких автомобилей. В этой мелодии не было корпоративной синтетики, выверенных алгоритмами ритмов или дешевого автотюна. Только пронзительная, обнаженная искренность.

Наемник замер в густой тени, метрах в десяти от импровизированной сцены.

Интерфейс в правом глазу тут же попытался испортить момент. Система услужливо вывела спектральный анализ звука, измерила уровень децибел и попыталась идентифицировать аккорды, зажигая перед зрачком зеленую телеметрию.

Шрам прищурился до боли. Впервые за долгое время воля оказалась сильнее химии. Мужчина просто перестал замечать навязчивые цифры, полностью растворяясь в акустическом потоке.

Песня рассказывала о потерянных кораблях, о холодных маяках и одиночестве. Простые слова, но они ложились точно в цель.

За долгие годы службы бывший легионер привык к боли. Его резали, в него стреляли, его ломали. Кевларовая броня и композитные пластины защищали тело, а цинизм и прагматизм надежно укрывали выжженную душу.

Но этот голос пробил все уровни защиты играючи. Без единого выстрела.

Слова и мягкие гитарные аккорды вошли прямо под ребра, словно тонкое лезвие стилето. Это был выстрел прямо в сердце. Идеальное снайперское попадание, от которого не спасает ни окоп, ни укрытие.

Ветеран прислонился к холодной стене туннеля, стараясь не дышать слишком громко, чтобы не спугнуть это хрупкое волшебство.

Мир вокруг внезапно изменился. Куда-то исчез ухоженный Данте с его миллионными контрактами и ядовитой водой в кулерах. Испарились предстоящие зачистки, суровые боссы якудза и интриги корпораций. Исчезла грязь Итэвона и бесконечный, сводящий с ума сеульский дождь.

Остался только тусклый круг света, тонкие женские пальцы, перебирающие нейлоновые струны, и чистый голос, заставляющий забыть о пролитой крови.

Шрам смотрел на нее не отрываясь. На выбившуюся из прически темную прядь, на сосредоточенное, но удивительно светлое лицо. В груди матерого убийцы, там, где давно должна была остаться лишь холодная пустота, начало разливаться странное, забытое тепло.

Солдат удачи, привыкший просчитывать сектора обстрела и вероятности смерти, вдруг понял одну пугающе простую вещь. Он пропал. Безнадежно, окончательно и с первого взгляда.

Песня медленно подходила к концу. Девушка взяла последний, тягучий аккорд, позволив звуку медленно растаять под бетонными сводами. Она опустила гитару на колени и устало, но тепло улыбнулась пустому переходу.

Командир глубоко вдохнул влажный воздух. Нужно было выйти из тени. Сделать шаг, который казался сейчас в сотню раз сложнее, чем штурм вооруженной цитадели.

Последний аккорд мягко растворился в сыром воздухе. Девушка поправила ремень гитары и подняла глаза, чтобы посмотреть на пустой туннель. И чуть вздрогнула, заметив высокую, широкую фигуру, отделившуюся от густой тени.

Ветеран шагнул под тусклый свет люминесцентной лампы. Мокрая темная куртка делала его плечи еще шире. Лицо, пересеченное белесым шрамом, казалось высеченным из серого гранита. В любой другой ситуации такой человек вызвал бы лишь желание немедленно перейти на другую сторону улицы.

Но уличная певица не отвела взгляд. Она смотрела прямо в ледяные, серые глаза наемника.

— Если вы хотите прогнать меня, то я уже собиралась уходить, — голос незнакомки прозвучал спокойно, без капли страха. — Музыкантам здесь обычно не рады после полуночи.

Командир вдруг понял, что совершенно не знает, что сказать. Слова, привычные для брифингов и жестких допросов, застряли в горле. Матерый убийца, способный голыми руками сломать шею киборгу, сейчас чувствовал себя неловким подростком на школьной дискотеке.

— Нет, — хрипло выдавил бывший легионер, откашлявшись. — Я… я просто слушал. Это было красиво. По-настоящему.

Девушка чуть склонила голову набок, с любопытством изучая мрачного гиганта. Страха по-прежнему не было. Только теплое, искреннее участие.

— Вы выглядите так, будто не спали целую вечность, — тихо заметила она. — И промокли до нитки. Держите.

С этими словами певица потянулась к небольшому картонному стаканчику, стоящему на краю гитарного футляра, и протянула его мужчине.

— Это горячий юдзу. Чай с цитрусом. Я купила в автомате наверху, но так и не сделала ни глотка. Поверьте, вам он сейчас нужнее.

Пьер осторожно, стараясь не задеть тонкие пальцы, взял бумажный цилиндр. Тепло напитка мгновенно передалось огрубевшей коже. Это был простой, ничего не значащий жест, но для человека, живущего в мире контрактов и корпоративных предательств, он казался настоящим чудом.

— Спасибо, — искренне ответил Шрам, делая небольшой глоток. Сладковатый, терпкий вкус действительно немного прогнал въевшийся холод. — Меня зовут Пьер.

— А меня Мия, — девушка светло улыбнулась. — Не самое подходящее место для ночных прогулок, Пьер. Этот город не любит тех, кто бродит в одиночестве. Он умеет ломать.

Ветеран горько усмехнулся.

— Меня сложно сломать, Мия. Скорее, я сам привык ломать то, что мне прикажут.

Она не испугалась его слов. Напротив, в ее взгляде мелькнуло глубокое, интуитивное понимание. Певица видела перед собой не монстра и не бандита, а просто бесконечно уставшего человека, несущего на плечах слишком тяжелый груз.

— У каждого своя война, — философски заметила девушка, закрывая защелки на футляре. — Главное — не забывать, ради чего ты сражаешься. Иначе можно навсегда остаться в окопах.

Она закинула гитару на хрупкое плечо, собираясь уходить.

Наемник почувствовал, как внутри всё сжимается. Если она сейчас уйдет и растворится в дождливом сеульском неоне, он снова останется один на один с химическим безумием Данте. Этого нельзя было допустить.

— Мия, подожди, — гигант шагнул вперед, инстинктивно протягивая свободную руку. — Я… я бы хотел послушать твою музыку еще раз. Не в этом сыром бетоне. Может, в нормальном кафе? Днем?

Это прозвучало до нелепости неуклюже. Бывший легионер внутренне сжался, ожидая вежливого отказа.

Мия остановилась. В ее темных глазах заплясали лукавые искорки. Она достала из кармана вязаного свитера черный перманентный маркер.

— Дай сюда стакан, суровый слушатель.

Командир послушно протянул свой напиток. Девушка ловко перехватила маркер и быстро, красивым почерком вывела ряд цифр прямо на белом боку картонной тары.

— Я играю не только в переходах, Пьер. Позвони, когда твоя личная война даст тебе выходной, — она подмигнула ему и легкой, быстрой походкой направилась к выходу из туннеля.

Мужчина остался стоять под мигающей лампой.

Система в правом глазу попыталась отсканировать надпись, выводя бирюзовую сетку распознавания текста. Но ветеран просто моргнул, усилием воли стирая навязчивую химическую телеметрию.

Шрам бережно сжал стаканчик обеими руками, словно величайшую драгоценность во всей Азии. Впервые за долгие годы у старого солдата удачи появилась настоящая причина вернуться живым из предстоящей мясорубки.