— Эй, Медведь, ты чего лезешь? Я тут вообще-то… — возмутился было Ландо, но тяжелый взгляд исподлобья мгновенно заставил парижанина прикусить язык.

Пулеметчик снова повернулся к удивленной девушке.

— Выдающийся выбор для такого вечера, — произнес гигант, и его покрытое шрамами лицо озарила на удивление теплая, интеллигентная улыбка. — Хотя, на мой взгляд, для здешней атмосферы больше подошло бы стихотворение «Падаль». Помните эти строки?

Великан чуть прикрыл глаза и на чистейшем, безупречном французском с идеальным прононсом процитировал:

— Rappelez-vous l’objet que nous vîmes, mon âme… Ce beau matin d’été si doux… (Вы помните ли то, что видели мы летом… Мой ангел, помните ли вы…)

Ландо подавился воздухом. Его челюсть с тихим щелчком отвисла. Снайпер переводил ошарашенный взгляд со своего напарника, который обычно изъяснялся исключительно матом и пулеметными очередями, на миниатюрную тайку.

Глаза девушки расширились от изумления. Контраст между пугающей, первобытной внешностью матерого наемника и изысканной поэзией подействовал как гипноз.

— Вы… вы знаете Бодлера наизусть? — выдохнула незнакомка, щеки которой покрылись легким румянцем.

— Когда сидишь неделями в засадах или охраняешь пыльные склады на краю света, хорошие книги спасают от безумия, — пожал необъятными плечами Батист. — Впрочем, я предпочитаю Поля Верлена. Его меланхолия кажется мне более искренней. Меньше эпатажа, больше обнаженной души.

Тайка окончательно растаяла. Она отложила книгу в сторону, полностью повернувшись к пулеметчику.

— Это поразительно! Я всегда считала Верлена слишком депрессивным, но ваша трактовка… А как вы относитесь к Артюру Рембо?

Беседа вспыхнула мгновенно. Двое людей увлеченно обсуждали декаданс, символизм и тонкости переводов, словно находились не в эпицентре грохочущего сеульского клуба, а на кафедре литературы в Сорбонне.

Парижанин стоял рядом, чувствуя себя абсолютно лишним, тупым куском мебели. Все его пикаперские приемчики разбились в пыль о толстый томик французской классики и эрудицию собственного боевого товарища.

Спустя десять минут жаркого спора о значении метафор, Батист галантно предложил:

— Здесь слишком шумно, чтобы достойно спорить о высоких материях. Я знаю отличную круглосуточную чайную неподалеку. Там тихо и подают настоящий пуэр. Окажете ли вы мне честь продолжить этот разговор там, мадемуазель?

— С огромным удовольствием, — тайка тепло и совершенно искренне улыбнулась, с готовностью принимая подставленную огромную руку-кувалду.

Здоровяк осторожно, словно хрустальную вазу, повел миниатюрную спутницу к выходу из клуба. Проходя мимо застывшего напарника, великан остановился на секунду, хлопнул того по плечу тяжелой ладонью и густым басом усмехнулся:

— Не подавись шампанским, Ромео. И запишись в библиотеку. Говорят, это полезно для расширения словарного запаса.

Ландо остался стоять один посреди мигающего неона. Опустошенный, разбитый и морально уничтоженный.

— Ваш счет, сэр, — раздался холодный голос бармена.

На стойку рядом со снайпером легла длинная, чековая лента с астрономической суммой за выпитое корейскими моделями дорогое игристое вино. Вечер для французского Казановы был безнадежно испорчен.

Пьер покинул конспиративную базу через неприметный черный ход. Ему был жизненно необходим глоток настоящего, нефильтрованного воздуха. Как можно дальше от стерильных коридоров, въедливого запаха оружейной смазки и корпоративных кулеров, до краев наполненных химической ложью.

Сеул встретил командира привычной, липкой сыростью.

Тяжелые свинцовые тучи висели над мегаполисом так низко, что казалось, будто они скребут свои влажные брюха о шпили небоскребов. Мелкий, пронизывающий до костей дождь мгновенно пропитал темную куртку.

Ветеран не стал вызывать такси. Наемник просто зашагал в сторону Итэвона, растворяясь в лабиринте узких, грязных переулков. Ему хотелось затеряться среди обычных людей. Почувствовать себя биологическим организмом из плоти и крови, а не сломанным винтиком в безумном механизме Данте.

Интерфейс в правом глазу продолжал свою издевательскую работу.

Бирюзовые строчки телеметрии педантично замеряли температуру падающих капель. Система заботливо подсвечивала лужи на растрескавшемся асфальте и высчитывала оптимальный маршрут между переполненными мусорными баками. Фальшивая магия, порожденная отравленным корпоративной дурью мозгом.

Шрам остановился под мигающей неоновой вывеской дешевой лапшичной. Бывший легионер зажмурился, с силой потерев лицо мокрыми, огрубевшими ладонями.

— Выключись, — глухо прорычал Пьер в пустоту. — Просто исчезни.

Мужчина попытался волевым усилием подавить химическую галлюцинацию. Представил, как выдирает невидимые провода, как разбивает хрупкий проектор внутри собственного черепа. На секунду зеленые цифры дрогнули, пошли мутной, пиксельной рябью и… вспыхнули с новой силой, ехидно рапортуя о частоте пульса.

Иллюзия въелась слишком глубоко. Наркотик держал свою жертву мертвой хваткой.

Тяжело выдохнув, наемник продолжил путь. Итэвон жил своей грязной, суетливой жизнью, не обращая внимания на одинокого мрачного иностранца. Из открытых дверей забегаловок несло жареным кунжутным маслом, чесноком и острым перцем. Мимо пробегали стайки шумных подростков, пробирались хмурые работяги с зонтами, громко переругивались уличные зазывалы.

Командиру вдруг нестерпимо захотелось прикоснуться к этой простой, примитивной реальности. К чему-то осязаемому, что не было связано с пулями, контрактами и играми зеленоглазых инвесторов.

Шрам подошел к старой, скрипучей тележке уличного торговца. Сгорбленный кореец в выцветшем дождевике меланхолично переворачивал шипящие на раскаленной жаровне мясные шашлычки.

— Две порции. Самые острые, — хрипло попросил Пьер, бросив на засаленный прилавок мятую купюру.

Старик медленно поднял мутные глаза. Окинул взглядом высокую, широкую фигуру в мокрой одежде, на секунду задержался на белесом шраме, наискось рассекающем бровь незнакомца. Торговец не стал спорить или предлагать сдачу. Его узловатые пальцы проворно завернули обжигающее мясо в плотную коричневую бумагу.

— Ешь осторожно, гайдзин, — проскрипел повар, протягивая еду. — Мой перец жжет дважды. И горло, и душу.

Наемник криво, безрадостно усмехнулся. Взял сверток, даже не поморщившись от жара, пробивающегося сквозь тонкую упаковку.

— Моя душа давно выгорела дотла, отец. Ей уже ничего не повредит.

Бывший легионер откусил большой кусок. Огонь чили мгновенно обжег нёбо, заставив на глаза навернуться скупые слезы. Это была настоящая, первобытная, физическая боль. Не системный сбой интерфейса, не химический триггер из лаборатории. Просто дешевая уличная еда, которая заставляла чувствовать себя живым.

Жуя обжигающее мясо, Пьер брел всё дальше, погружаясь в самое дно криминального района.

Здесь яркие неоновые вывески сменялись разбитыми фонарями, а плотная толпа редела, уступая место глубоким теням и глухим подворотням. Смертельная усталость накатывала тяжелыми, серыми волнами, давя на плечи не хуже свинцового бронежилета.

Сколько еще зачисток предстоит пережить стае? Сколько раз придется вытаскивать самоуверенного Ландо из-под перекрестного огня и слушать, как надсадно ревет тяжелый пулемет Батиста? Солдаты удачи оказались лишь расходным материалом для лощеных консильери. Волки, которых обманом посадили на цепь из галлюцинаций.

Интерфейс внезапно мигнул желтым предупреждающим маркером.

Впереди, в темном, обшарпанном зеве подземного перехода, система уловила нестандартные звуковые колебания. Шрам машинально подобрался. Привычным, выверенным движением рука скользнула под куртку, нащупывая теплую рифленую рукоять австрийского «Глока». Наемник мгновенно превратился в натянутую струну, готовую в любую секунду выплеснуть смерть.

Однако встроенная телеметрия не спешила окрашивать пространство агрессивными красными контурами. Цифры оставались спокойными. Звук становился четче, пробиваясь сквозь монотонный шум проливного дождя.