— Я был резок вчера, — начал он, глядя на свои руки. — И сегодня тоже. Это... непрофессионально.

Я удивлённо вскинула брови. Данила Добров извиняется? Мир определённо сошёл с ума.

— Я привык контролировать всё: графики, бюджеты, переговоры. Когда я понял про ребёнка... я почувствовал себя обманутым. Не тобой лично. Собой. Я пропустил самый важный момент в жизни женщины, которая... которая мне небезразлична.

Он поднял на меня взгляд, и я увидела в нём не холодную сталь, а растерянность.

— Я не умею ухаживать. Я не знаю, как дарить цветы и писать стихи. Мой мир состоит из цифр и сделок. Поэтому я предложил то, что знаю лучше всего — контракт.

Я молчала, переваривая услышанное. Он не предлагал брак из циничного расчёта. Он предлагал его потому, что это был единственный понятный ему способ взять на себя ответственность за хаос, который мы оба создали.

— А если я скажу «нет»? — тихо спросила я.

Он усмехнулся, и в этой усмешке проскользнула тень прежнего самоуверенного босса:

— Тогда я буду действовать иррационально. Буду действовать как мужчина, а не как директор корпорации. Я буду надоедать тебе. Присылать цветы каждый день. Встречаться с твоими родителями на даче по выходным и обсуждать сорта помидоров с твоим отцом. Я буду плохим парнем из романтических комедий.

Я невольно улыбнулась.

— Ты будешь ужасен в роли романтического героя.

— Я знаю, — серьёзно кивнул он. — Поэтому очень надеюсь на твоё милосердие.

Самолёт плавно пошёл на посадку. Внизу раскинулся Париж — город огней и иллюзий. Мы летели сюда решать проблемы бизнеса или спасать то хрупкое чувство, которое зародилось в тумане той ночи?

Данила протянул мне руку ладонью вверх.

— Перемирие? Хотя бы до вечера?

Я посмотрела на его руку — сильную, привыкшую к власти — потом в его глаза. В них больше не было льда, только усталость и надежда.

Я вложила свою ладонь в его.

«Перемирие».

Перемирие

Его ладонь была тёплой и твёрдой. Я вложила свою руку в его, и этот простой жест казался сейчас важнее любых контрактов и бриллиантов. «Перемирие». Слово повисло в воздухе, хрупкое, как стекло.

Самолёт мягко коснулся посадочной полосы. Турбины взревели, тормозя, и салон наполнился привычным гулом. Мы так и сидели, держась за руки, пока стюардесса не объявила о необходимости пристегнуть ремни для высадки.

Данила отпустил меня первым, и я тут же почувствовала холод на том месте, где только что была его рука. Он встал, поправляя пальто, и снова надел свои непроницаемые тёмные очки, возвращая на лицо маску «мистер Добров».

В аэропорту нас ждал чёрный седан с водителем. Город встретил нас промозглым ветром и мелким дождём — совсем не та открыточная картинка, которую рисует воображение. Париж кутался в серую шаль осенних туч.

Мы ехали по полупустым улицам в сторону центра. Данила молчал, глядя в окно на проплывающие мимо серые здания и готические шпили Нотр-Дама, окутанные туманом. Я же не могла оторвать взгляда от его профиля. Сейчас, когда он был так близко, но бесконечно далеко, я вдруг увидела его другим. Не боссом, не хищником из клуба, а просто мужчиной, который пытается справиться с ситуацией, к которой его жизнь не готовила.

— Отель в центре? — нарушила я тишину.

— «Георг V», — коротко ответил он, не поворачивая головы. — Улица Фобур-Сент-Оноре.

Я присвистнула про себя. «Георг V» был не просто отелем. Это был символ роскоши, место, где останавливаются президенты и кинозвёзды. Он не просто прилетел в Париж — он прилетел в свой Париж.

Машина остановилась у величественного фасада с колоннами и золочёной вывеской. Швейцар в ливрее распахнул дверь ещё до того, как машина полностью затормозила.

Вестибюль отеля ослепил меня блеском мрамора и хрусталя. Я чувствовала себя Золушкой на балу, только вот хрустальные туфельки мне никто не предлагал. Данила уверенно шёл к стойке регистрации, а я семенила следом, чувствуя себя неловко в своём простом свитере среди этой роскоши.

— Месье Добров? — портье расплылся в профессиональной улыбке. — Ваш номер готов. С видом на Эйфелеву башню.

Мы поднялись на лифте в наш номер. Когда двери открылись, у меня перехватило дыхание. Это были не просто апартаменты — это были хоромы. Огромная гостиная с панорамными окнами, из которых действительно открывался лучший вид на город. Эйфелева башня возвышалась над крышами домов, словно гигантский часовой.

— Здесь красиво... — прошептала я, подходя к окну.

Данила бросил ключи на журнальный столик и снял пальто.

— Располагайся. Я закажу ужин в номер.

Он достал телефон и отошёл к барной стойке, чтобы сделать заказ. Я же продолжала стоять у окна, обхватив себя руками. Внизу текла жизнь: крошечные машины ползли по улицам, люди спешили по своим делам под зонтиками. А мы были здесь, наверху, в золотом коконе, отрезанные от реальности.

— Ева.

Я обернулась. Он стоял посреди комнаты и смотрел на меня. Без очков его взгляд казался обнажённым.

— Я... я не знаю, как это должно быть. Как вести себя с беременной женщиной. Что говорить. Чего не говорить.

Он сделал шаг ко мне.

— Вчера я наговорил лишнего. Про то, что это «логичный вариант». Это было... грубо.

Он подошёл совсем близко и осторожно, словно боясь спугнуть, взял меня за плечи.

— Я хочу быть с тобой. Не из-за ребёнка. Не из-за сделки. А потому что когда ты рядом, весь мой чёртов мир встаёт на место.

Его губы нашли мои. На этот раз поцелуй не был властным или требовательным. Он был нежным, просящим прощения и дарящим надежду одновременно. Я ответила ему, обхватив его за шею, притягивая ближе к себе.

В этот момент раздался тихий стук в дверь.

— Ваш ужин, месье

Мы отпрянули друг от друга как подростки, которых застукали родители. Данила чертыхнулся сквозь зубы и пошёл открывать дверь официанту с тележкой.

Ужин прошёл в странной атмосфере неловкости пополам с облегчением. Мы говорили о пустяках: о погоде в Москве, о новом проекте слияния компаний (он всё-таки не удержался), о вкусе французского вина. Но под столом наши ноги то и дело соприкасались, и от этого простого прикосновения по телу пробегала дрожь.

После ужина он включил телевизор и нашёл какой-то французский фильм без перевода.

— Посмотрим? — спросил он так буднично, будто мы были обычной парой на свидании.

Я кивнула и села рядом с ним на диван. Мы сидели близко, плечом к плечу. Он обнял меня за плечи одной рукой, притягивая к себе. Я положила голову ему на грудь и слушала ровный стук его сердца.

Фильм шёл фоном — какие-то страсти про любовь и предательство в богемной среде Парижа 60-х. Но нам было всё равно. Мы молчали, наслаждаясь теплом друг друга и тишиной, которая больше не казалась напряжённой.

В какой-то момент я почувствовала лёгкое головокружение и тошноту — резкий запах парфюма героини фильма оказался слишком навязчивым для моего обострённого обоняния.

— Что-то мне нехорошо... — прошептала я.

Данила тут же нажал паузу на пульте.

— Тошнит?

Я кивнула, прижимая ладонь ко рту.

— Это... нормально?

В его голосе прозвучала такая неподдельная забота, что у меня защемило сердце. Он помог мне подняться с дивана и проводил до кровати в спальне.

— Ложись. Я принесу воды.

Он заботливо укрыл меня одеялом и сел на край кровати, глядя на меня с тревогой отца семейства (хотя пока ещё сам не осознавая этой роли).

— Может, вызвать врача?

Я слабо улыбнулась:

— Не нужно врача. Просто токсикоз... Он бывает по утрам и вечерам.

Он нахмурился:

— Токсикоз? Это опасно?

Я взяла его за руку:

— Нет. Это нормально для первых месяцев беременности. Просто организм перестраивается.

Слово «беременность» повисло в воздухе, между нами, уже без страха или напряжения. Это был просто факт нашей новой реальности.

Он сидел рядом со мной ещё долго после того, как тошнота прошла и я уснула под тихий шум дождя за окном. Он смотрел на спящую женщину с разметавшимися по подушке волосами и думал о том, что его мир действительно изменился навсегда. И эта перемена ему неожиданно нравилась больше любого самого выгодного контракта.