«Мы». Он сказал «мы». Это слово прозвучало как приговор суда присяжных.

Я развернулась и пошла к двери на негнущихся ногах. У самого выхода я остановилась и обернулась в последний раз. Он стоял у окна ко мне спиной — снова этот проклятый силуэт человека-невидимки.

— Данила... это и твой ребёнок тоже.

Он не ответил. Он даже не шелохнулся.

Выйдя из кабинета, я прислонилась к стене в пустом коридоре и закрыла лицо руками. Я победила и проиграла одновременно. Тайна раскрыта. Но цена этой правды оказалась слишком высока: я потеряла его доверие ещё до того, как успела его завоевать по-настоящему.

Такси везло меня по ночному городу, а я смотрела в окно на размытые огни фонарей и думала о том, что фундамент наших отношений треснул именно тогда, когда мы начали строить на нём что-то настоящее.

Такси везло меня по ночному городу, а я смотрела в окно на размытые огни фонарей и думала о том, что фундамент наших отношений треснул именно тогда, когда мы начали строить на нём что-то настоящее.

Дома я, не раздеваясь, упала на кровать и разрыдалась. Слёзы лились сами собой, смывая остатки надежды и иллюзий. Я представляла себе этот разговор сотню раз: он мог быть злым, удивлённым, растерянным. Но я никогда не думала, что он будет таким... ледяным. Словно я не мать его будущего ребёнка, а провинившийся сотрудник, допустивший ошибку в годовом балансе.

«Пока мы не решим, что делать дальше»

Эта фраза эхом билась в висках. «Что делать»? Как будто речь шла о проблемном активе или неудачной инвестиции. А ведь внутри меня росла жизнь. Наше общее чудо, которое он, кажется, пока не готов был принять.

Телефон завибрировал на тумбочке. Я вздрогнула, испугавшись, что это он. Но это была Лиза.

«Ты где? Я звонила сто раз!»

Я не хотела ни с кем разговаривать. Но Лиза была единственным человеком, которому я могла доверить эту тайну сейчас. Набрав дрожащими пальцами ответ, я написала:

«Приезжай. Срочно. У меня вино и катастрофа».

Она появилась на пороге моей квартиры через полчаса с огромным пакетом еды и двумя бутылками красного полусладкого.

— Так, — скомандовала она, проходя на кухню и сгружая пакеты на стол. — Я вижу по твоему лицу, что всё плохо. Выкладывай.

Я рассказала ей всё. Про то, как Данила всё понял. Про его холодный тон. Про приказ вызвать такси и уйти.

Лиза слушала молча, только хмурилась и периодически подливала мне вина. Когда я закончила, она долго смотрела в одну точку, постукивая ногтями по столешнице.

— Знаешь, — наконец сказала она, — а ведь он прав.

Я уставилась на неё, не веря своим ушам.

— В смысле?

— В прямом. Ты скрыла от него беременность. На каком ты уже сроке? Месяца три? Четыре? Это не то, что можно списать на «ой, я только вчера узнала». Ты знала и молчала. Думаешь, ему было приятно узнать об этом вот так? Случайно?

Я опустила голову. Она говорила жестокие вещи, но они были правдой. Я защищала себя и ребёнка от призрака его возможной реакции, но в итоге причинила боль ему. Мужчине, который привык держать всё под контролем.

— И что мне теперь делать? — тихо спросила я

— Ждать, — пожала плечами Лиза. — Он сказал «пока не решим». Значит, он будет думать. Дай ему время переварить информацию. Мужики — они как коты: сначала шипят и царапаются, а потом приходят мурлыкать на колени. Просто... будь готова к тому, что его «решение» может тебе не понравиться.

Её слова прозвучали как приговор. Всю ночь я проворочалась без сна. Утро не принесло облегчения. Телефон молчал. Ни звонка, ни сообщения. Тишина была оглушающей.

Данила Андреевич

Данила сидел в своём кабинете и смотрел на экран ноутбука невидящим взглядом. Перед ним были графики и таблицы по новому проекту, но цифры расплывались.

Он был в ярости.

Не на неё. На себя.

Когда он увидел её в тот вечер у окна — растерянную, с этим новым изгибом тела под свободной тканью — его мир перевернулся. Но не от радости отцовства. От осознания собственной слепоты. Он, человек с фотографической памятью и аналитическим складом ума, не заметил главного изменения в женщине, с которой проводил почти каждый вечер.

Она изменилась физически. Округлилась. Стала мягче. А он видел лишь то, что хотел видеть: объект желания.

А потом она упомянула этого Кирилла. Имя обожгло его изнутри ревностью такой силы, что он едва сдержался. Его ребёнок был зачат в момент её боли от измены другого мужчины. Эта мысль была невыносима.

Он вызвал такси и отправил её домой не потому, что не хотел её видеть. А потому, что боялся сорваться. Боялся наговорить лишнего или, наоборот, прижать её к себе так крепко, что она задохнётся.

Он должен был подумать.

Он встал из-за стола и подошёл к окну — туда, где несколько часов назад стояла она. Его Ева.

«Это и твой ребёнок тоже».

Конечно, его. Чей же ещё? Он чувствовал ответственность острую, почти болезненную. Но вместе с ней рос страх. Страх того, что она всё ещё любит того ублюдка Кирилла. Страх того, что ребёнок станет лишь инструментом для манипуляции или мести бывшему.

Нет. Он должен быть уверен.

Данила резко развернулся и нажал кнопку селектора:

— Кристина? Отмени все встречи на сегодня. Меня ни для кого нет.

Он сел за стол и открыл браузер. Его пальцы быстро забегали по клавиатуре.

«Как понять, что женщина беременна на раннем сроке».

«Психология беременной женщины».

«Как вести себя мужчине при беременности партнёрши».

Он читал статьи одну за другой, хмурясь всё сильнее. Тошнота... перепады настроения... изменение вкусовых пристрастий... Всё сходилось. Всё это время она страдала от токсикоза или гормональных бурь, а он списывал это на антибиотики или усталость от работы.

Он был слепым идиотом.

В последней статье говорилось о доверии и поддержке. О том, что для женщины в этот период стабильность и уверенность партнёра важнее всего.

Данила закрыл ноутбук и откинулся на спинку кресла. Решение пришло само собой, простое и единственно верное в этой ситуации.

Он нажал кнопку вызова секретаря:

— Кристина? Закажите два билета в Париж на завтра.

Пауза.

— Нет, не на выходные. На завтра утром. И отмените мой визит к юристам во вторник.

Он встал из-за стола и снял пиджак со спинки кресла.

Ему нужно было поговорить с ней без офисных стен и рабочих масок. Нужно было увезти её туда, где нет ни Кирилла, ни его корпорации. Только они вдвоём и правда, которую им предстоит принять вместе.

И завтра он скажет ей об этом лично.

Парижский синдром

Утро субботы выдалось серым и дождливым. Я проснулась от настойчивой трели дверного звонка. Сердце ухнуло в пятки. Неужели он? Я набросила халат и, шлепая босыми ногами по полу, побежала к двери. В глазок я увидела не Данилу, а курьера с огромным букетом белых пионов. Моих любимых.

Расплатившись и забрав цветы, я вернулась в комнату, зарываясь лицом в прохладные, ароматные лепестки. К букету была прикреплена маленькая карточка из плотного кремового картона. Почерк был резким, с сильным нажимом, но каллиграфическим. Всего одна фраза:

«Одевайся. Буду через 15 минут».

Подписи не было, но она и не требовалась. Я знала этот тон. Это был не вопрос, а констатация факта. Данила не спрашивал, он ставил перед фактом.

Пятнадцать минут. Я заметалась по квартире. Что надеть? Джинсы и свитер? Платье? Что уместно для поездки с боссом-отцом твоего ребенка в неизвестном направлении?

В итоге я выбрала компромисс: узкие черные брюки и объемный кашемировый свитер молочного цвета, который удачно скрывал все еще плоский, но уже не такой подтянутый живот. Волосы я просто расчесала и оставила распущенными.

Ровно через четырнадцать минут черный внедорожник премиум-класса остановился у моего подъезда. Дверь со стороны пассажира открылась, и Данила, вышедший из машины, окинул меня быстрым, оценивающим взглядом с головы до ног. На нем было простое черное пальто и темные очки, скрывавшие глаза.