Данила вышел первым и подал мне руку, помогая выбраться из салона. В этот момент массивная дубовая дверь открылась, и на крыльцо вышла женщина. Она была высокой, стройной и безупречно элегантной даже в простом кашемировом платье. Её волосы были уложены в идеальную причёску, а во взгляде читалась властность человека, привыкшего управлять не только домом, но и жизнями окружающих.

Мать Данилы.

— Даня! — её голос был мелодичным, но в нём звучали стальные нотки. — Мы ждали вас ещё вчера.

Она перевела взгляд на меня, и я почувствовала себя экспонатом под микроскопом. Её глаза — такие же серые, как у сына, но холоднее льда — прошлись по моей фигуре оценивающе и без улыбки.

— А это, должно быть, Ева, — она не спрашивала, она утверждала. — Проходите.

Внутри дом поражал роскошью, но казался безжизненным, как музей. Хрустальные люстры, антикварная мебель, картины в тяжёлых рамах — всё это создавало атмосферу торжественности, но не уюта.

Отец Данилы ждал нас в кабинете. Андрей Викторович Добров был копией своего сына двадцать лет спустя: те же резкие черты лица, тот же пронизывающий взгляд. Он поднялся из-за массивного стола из красного дерева, когда мы вошли.

— Сын, — он кивнул Даниле с сдержанной теплотой. — Рад тебя видеть.

Затем его взгляд остановился на мне.

— Значит, это та самая девушка, из-за которой сорвалась сделка с немцами?

Данила напрягся рядом со мной.

— Отец, давай без этого. Мы приехали сообщить важную новость.

Мы сели в глубокие кожаные кресла. В камине потрескивал огонь — единственный живой звук в этой гнетущей тишине. Я чувствовала себя как на экзамене, к которому совершенно не готова.

Данила взял мою руку в свою. Это был жест поддержки, но он же стал катализатором того, что произошло дальше.

— Мы с Евой решили пожениться, — объявил он твёрдо.

Лицо его матери дрогнуло впервые за вечер. На нём промелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Прекрасная новость! Даня, я всегда говорила, что тебе пора остепениться. А вы... Ева? Вы из хорошей семьи? Где вы учились?

Вопросы сыпались один за другим, как автоматная очередь. Я отвечала сбивчиво, чувствуя, как краснею под её пристальным взглядом.

И тут Андрей Викторович заметил то, что упустила его жена. Он прищурился, глядя на наши сцепленные руки на моём чуть округлившемся животе (даже просторное пальто не могло скрыть этого полностью от внимательного взгляда).

— Постойте-ка... — он встал и подошёл ближе. — Вы сказали «решили пожениться»? Или «должны пожениться»?

В кабинете повисла гробовая тишина. Даже треск поленьев в камине казался оглушительным. Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Данила крепче сжал мою руку.

— Ева беременна? — голос Андрея Викторовича был тихим, но в нём звучала такая сила, что спорить было невозможно.

Данила встал, заслоняя меня собой.

— Да. И это мой ребёнок. Это ничего не меняет.

Мать Данилы ахнула, прижав руку к груди. На её лице смешались шок и... торжество?

— Господи... Ребёнок! Это же чудесно! Даня, почему ты сразу не сказал?

Она подошла к нам и неожиданно обняла меня. От неё пахло дорогими духами и чем-то ещё... Домом? Безопасностью?

Андрей Викторович хмыкнул и вернулся за свой стол. Он больше не выглядел суровым судьёй.

— Ну что ж... Поздравляю вас обоих. Хотя стоило предупредить заранее, чтобы я заказал шампанское.

Он нажал кнопку на столе:

— Мария! Принесите нам шампанского! И отмените все мои встречи на сегодня!

Напряжение спало так же внезапно, как и возникло. Нас закружил вихрь поздравлений, расспросов о сроках и планах на свадьбу (мать Данилы уже начала строить грандиозные планы). Я сидела оглушенная этим шквалом эмоций и пыталась осознать: его родители приняли новость о «вынужденном» браке с радостью? Для них это было не проблемой, а долгожданным счастьем?

Когда мы вышли из особняка час спустя (и выпили при этом бутылку дорогого шампанского на четверых), я повернулась к Даниле:

— Они... они совсем не злились?

Он усмехнулся и открыл передо мной дверь машины:

— А должны были? Отец всегда говорил: «Добровы своих не бросают». А ты теперь — своя.

Мы ехали по вечерней Москве обратно к моему дому (или уже к нашему общему?). Город за окном зажигал огни.

Но когда мы подъехали к моему подъезду, Данила вдруг напрягся. Он смотрел куда-то вперёд, и его лицо снова стало каменным.

У подъезда стояла знакомая машина. А рядом с ней, прислонившись к капоту и скрестив руки на груди, стоял Кирилл.

Возвращение в реальность

У подъезда стояла знакомая машина. А рядом с ней, прислонившись к капоту и скрестив руки на груди, стоял Кирилл.

Данила заметил его первым. Я увидела, как его лицо мгновенно окаменело, а в серых глазах вспыхнул опасный, холодный огонь. Он сжал руль с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

— Это он? — голос Данилы был тихим, но в нём слышались раскаты грома.

Я лишь молча кивнула, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Что он здесь делает? Как он узнал, где я живу? И почему именно сегодня, когда мы вернулись окрылённые из Парижа?

Кирилл заметил нашу машину. Он оттолкнулся от капота и сделал несколько шагов вперёд, всматриваясь в тонированное стекло внедорожника. В его позе не было агрессии, скорее — пьяная решимость и отчаяние.

Данила не стал глушить двигатель. Он резко распахнул свою дверь и вышел из машины. Движения его были плавными, но в них чувствовалась скрытая мощь хищника, готового к прыжку. Он не спеша обошёл капот и встал передо мной, закрывая собой весь обзор

— Оставайся в машине, — бросил он мне через плечо тоном, не терпящим возражений.

Я послушно кивнула, хотя понимала, что это бесполезно. Я должна была это увидеть.

Кирилл остановился в паре метров от Данилы. Они были похожи на двух быков на арене: один — холёный, уверенный в своей силе и статусе (Данила в дорогом пальто), другой — взъерошенный, помятый, с бегающим взглядом (Кирилл в старой куртке).

— Добров, — процедил Кирилл, сплюнув на асфальт. — Я так и знал, что это ты.

Данила не ответил. Он просто стоял и смотрел на него сверху вниз с таким выражением лица, будто перед ним была не человек, а таракан, который посмел выползти на свет.

— Я хочу поговорить с Евой, — продолжил Кирилл, делая ещё один шаг вперёд.

Данила не сдвинулся с места, но воздух вокруг него словно сгустился от напряжения.

— Она не хочет с тобой говорить.

— Это не тебе решать! — Кирилл повысил голос. — Ты забрал её у меня! Ты и твоя чёртова корпорация! Она была моей!

Внутри меня всё сжалось от этих слов. «Была моей». Как будто я была вещью, которую можно забрать или потерять.

Данила усмехнулся. Это была не весёлая, а злая, презрительная усмешка.

— Ты потерял её задолго до того, как я появился на горизонте. Ты сам отдал её мне. Своими руками.

Он сделал едва заметное движение рукой в мою сторону.

— Посмотри на неё сейчас. Она носит моего ребёнка. Твоя история с ней закончилась в тот момент, когда ты раздвинул ноги для своей блондинки-секретарши.

Удар попал в цель. Кирилл вздрогнул, как от пощёчины. Его лицо исказилось от ярости и стыда.

— Не лезь в это! Ты ничего не знаешь!

— Я знаю достаточно. А теперь убирайся. И если я ещё раз увижу тебя рядом с ней или с моим домом...

Данила не закончил фразу. Он просто сделал шаг вперёд, нависая над Кириллом всей своей мощью. В этом движении было столько неприкрытой угрозы, что Кирилл невольно отступил назад.

Он бросил на меня быстрый взгляд через плечо Данилы. В его глазах я увидела не любовь, а злость проигравшего.

— Ты ещё пожалеешь, Ева! — крикнул он напоследок и, развернувшись на каблуках, быстро пошёл к своей машине.

Взревел мотор, и через секунду его автомобиль скрылся за поворотом.

Данила постоял ещё несколько секунд, глядя вслед уезжающей машине, затем развернулся и молча вернулся в салон. Он сел за руль, захлопнул дверь так, что машина содрогнулась, и резко ударил ладонью по рулю.