Я сидела в глубоком кресле, укрытая мягким пледом. В моих руках, в коконе из белоснежного кружева, спала она. Наша дочь. Анастасия Даниловна Доброва.

Крошечный носик, пушистые тёмные реснички, которые она, кажется, унаследовала от отца, и трогательный завиток волос на макушке. Она была похожа на фарфоровую куколку. Совершенство.

Данила подошёл сзади и положил руки мне на плечи, его взгляд был прикован к свёртку в моих руках. В его серых глазах, обычно холодных и жёстких, сейчас плескалась такая безграничная нежность, что у меня перехватило дыхание.

— Она спит? — прошептал он так тихо, будто боялся спугнуть волшебство момента.

— Как ангел, — так же тихо ответила я, поправляя кружевной уголок одеяльца.

Он наклонился и осторожно, едва касаясь, поцеловал сначала меня в висок, а затем — крошечный лобик нашей дочери. От этого простого жеста у меня на глаза навернулись слёзы. Мой хищник, мой босс, человек, которого боялся весь деловой мир, таял от одного взгляда на своего ребёнка.

В дверь позвонили. Данила нахмурился и бросил взгляд на монитор системы безопасности. На экране было видно, как один из охранников принимает у курьера огромную корзину.

— Я же сказал никого не пускать, — проворчал он, но в его голосе не было злости, лишь привычная властная усталость.

Он вышел из гостиной и через минуту вернулся с той самой корзиной, доверху наполненной экзотическими фруктами и белыми орхидеями.

— Курьер уже уехал. Только это.

В его руке был маленький конверт из плотной бумаги. Моё сердце пропустило удар. Я узнала этот почерк — острый, угловатый, с сильным нажимом.

Виктор Штерн.

Данила заметил мою реакцию. Он молча вскрыл конверт и достал карточку. Его лицо мгновенно превратилось в каменную маску. Он прочитал записку один раз, затем второй. Скомкал бумагу в кулаке с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

— Что там? — прошептала я, крепче прижимая к себе спящую дочь.

— Поздравление с рождением наследницы, — его голос был тихим и смертельно опасным. — Он пишет... что игра была достойной. И прощается.

Он подошёл к камину и швырнул смятый листок в огонь. Бумага вспыхнула и мгновенно превратилась в пепел.

— Он жив? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Да. Но он далеко. И он знает правила: он тронул моё — я уничтожил его империю. Мы квиты.

Данила вернулся ко мне и опустился на колени у кресла так, чтобы видеть и меня, и личико дочери. Он взял мою свободную руку и поцеловал ладонь.

— Пусть живёт там, в своём изгнании. А мы будем жить здесь. В нашей крепости.

Он посмотрел на малышку:

— Слышишь, Настя? Мама говорит о крепости. Но она не знает главного. Самая главная крепость — это любовь. И мы с тобой будем охранять её всю жизнь.

Я улыбнулась ему сквозь подступающие слёзы счастья. Мой хищник. Мой защитник. Мой муж. Мой король.

В этот момент Настя заворочалась во сне и открыла глазки. Они были не серыми, как у отца. И не моими. Они были глубокого, удивительного изумрудного цвета — точь-в-точь как камень на кулоне-обереге, который я никогда не снимала.

Данила замер, глядя на дочь.

— Она смотрит на меня... — выдохнул он с благоговением.

И в этих изумрудных глазах нашего ребёнка мы увидели не прошлое, полное битв и угроз. Мы увидели будущее. Будущее нашей семьи. Добровых.

А за окном продолжал падать снег, возвещая о наступлении Рождества и начала совершенно новой жизни.