С самого утра мы с Назиром садимся на поезд до Лиссабона. На вокзале мы встречаем неулыбчивого молодого человека в черном кожаном плаще поверх толстовки с капюшоном. У него прыщавый подбородок и маленькие бегающие глаза. Он отходит от колонны на платформе, где стоял, разглядывая толпу, небрежно протягивает Назу конверт, как будто они просто случайно столкнулись, и уходит, не сказав ни слова.

— Твой друг? — спрашиваю я, наблюдая, как он растворяется в толпе утренних пассажиров.

— Впервые его вижу.

— Как он узнал, кого искать?

Наз заговорщически подмигивает мне, беря под руку и увлекая сквозь толпу к эскалаторам.

— Это то, что мы называем шпионским ремеслом, дорогая.

— Ага. Иными словами, это устроила Табби.

Он улыбается, но его взгляд тоже скользит по толпе. Когда я спрашиваю, что в конверте, он просто отвечает: — Документы.

Мы берем такси до аэропорта, где Наз предоставляет паспорта мистера и миссис Кент тучному потеющему мужчине, ожидающему возле небольшого самолета на взлетной полосе терминала для частных рейсов. Тот с нами тоже не разговаривает. Он лишь бегло просматривает наши паспорта, затем возвращает их Назу, кивая в сторону пилота, который смотрит на нас сверху вниз через окно кабины.

— Никакого досмотра? — шепчу я, когда мужчина отходит.

— «Метрикс» с пользой тратит деньги, которые увел со счета Рафаэля, — бормочет он в ответ, после чего Назир протягивает руку, помогая мне подняться по нескольким ступенькам трапа.

Самолет небольшой, но роскошный: широкие кожаные кресла, стоящие друг напротив друга, столик между ними и бутылка шампанского на льду, к которой мы не притрагиваемся. После взлета, когда город остается далеко внизу, я откидываюсь на спинку кресла и смотрю на Наза.

— Итак, мистер Кент.

— Да, миссис Кент?

— Мне не довелось заглянуть в твой паспорт, но я подумала, не зовут ли тебя случайно Кларком?

— Моя дорогая жена, — тянет он, разрывая пакетик с орешками, который достал из корзинки рядом с шампанским. — Неужели ты уже забыла? Конечно, так и есть.

Забавляясь, я качаю головой и наблюдаю, как он закидывает в рот несколько орешков.

— Полагаю, в этом сценарии я Лоис?

— Минерва.

— Минерва? Ты шутишь.

— Все дело в твоем лице, — говорит он, жуя. — Женщина, страдающая от такой тяжелой формы офигенноинтеллектуалита, могла быть либо Гортензией, либо Минервой. Я решил, что буду добрым и выберу то имя, которое не звучит так, будто я обзываю тебя плохим словом.

— Что ж. По крайней мере, не Юнис.

— А что не так с Юнис?

— Помимо всего прочего? Звучит как кличка, которую можно дать домашней корове.

— Во-первых, никто не держит коров в качестве домашних животных. Во-вторых, я когда-то знал чертовски горячую девчонку по имени Юнис.

Я фыркаю.

— Во-первых, когда я была маленькой, у меня была домашняя корова, а во-вторых, ты несешь чушь.

Наз приподнимает брови и смотрит на меня.

— Расскажи-ка мне об этой ситуации с коровой.

— Мы жили в деревне, и у нас было хозяйство.

Он хмурится.

— Фермерское хозяйство?

— Нет, скорее захудалое. Корова – для молока. Еще у нас была коза. И несколько кур, но я не давала им имен, потому что мне было жаль, когда они становились ужином. А теперь расскажи мне про эту горячую штучку Юнис. Что, кстати, я считаю бредом, если только ты не бессмертен и не жил в те времена, когда всех девочек звали Юнис, Берта и тому подобное.

Наз на мгновение задумывается, кладет в рот еще орехов и жует. Проглотив, он спрашивает: — Как звали эту домашнюю корову?

— Полагаю, мы уже закрыли эту тему, мистер Кент.

— Я очень заинтересован в поддержании ее, миссис Кент.

Я смотрю на шампанское, размышляя, не выпить ли мне бокальчик. Или четыре.

— Ладно, хорошо, — сдается Назир. — Юнис. Это было семейное имя, так звали и ее бабушку, и маму. И она была чрезвычайно горяча. Она работала танцовщицей в баре, где я трудился много лет назад.

Скрестив руки на груди, я пристально на него смотрю.

— Танцовщицей.

— Из тех, что раздеваются. Знаешь, которые крутятся на скользком шесте?

— У меня начинает складываться впечатление, что у тебя к ним слабость.

— Слабость? В каком смысле?

— Ну, типа, танцовщицы – это в твоем вкусе. Твоя подруга Юнис крутилась на твоем скользком шесте?

Неожиданно Наз разражается смехом.

— А-а, понятно. Ты подумала, я с ней встречался.

— Ты сказал, что она была горячей! Чрезвычайно горячей! И что тут такого смешного?

— Потому что ты милая, когда ревнуешь.

Я задираю нос и фыркаю.

— Я не ревную.

— Ох, прости мою ошибку. — Он поднимает руки в знак капитуляции, все еще смеясь. — Ты не ревнуешь к стриптизерше, и ты не ревнуешь к тому, что произошло в моем сне. В чем мы уже установили, что я не виноват, потому что я только дразнил тебя, да и измена во сне – это вообще не считается.

— Считается. Это твое подсознание дает не слишком тонкий намек на то, что оно хочет пойти налево. И просто чтобы прояснить любые заблуждения, под влиянием которых ты можешь находиться: я не говорю, что смотрю на стриптизерш свысока. Людям нужно как-то зарабатывать на жизнь. И я не считаю их шлюхами. Опять же, из-за заработка на жизнь. Если она спит со своими клиентами, это ее дело. Кто я такая, чтобы судить, как женщина зарабатывает свои деньги? По крайней мере, ее не заставляют отдаваться бесплатно.

— Ого, — говорит Наз, становясь серьезным. — Разговор принял мрачный оборот.

— Прости.

— Не извиняйся. Ты всегда можешь рассказывать мне обо всем, что у тебя на уме.

Мы секунду смотрим друг на друга, пока я не говорю: — Хорошо. Вот о чем я думаю. Не смотри на меня так испуганно.

— Я не испуган. Просто слушаю. Давай.

— Ты уверен? Потому что твое «слушающее» лицо очень похоже на «испуганное».

— Уверен.

Изучив его выражение лица еще пару секунд, я продолжаю: — Для начала, я думаю, мне было бы полезно знать, в чем заключается план.

— Мы направляемся в Вену.

— А затем?

— Мы заселимся в отель рядом с собором Святого Стефана, где пройдет встреча. Времени, чтобы перебросить сюда Коннора, не было, но мы привлекли несколько европейских агентов для работы над операцией.

— Что значит «для работы над операцией»?

— В двух словах – помогать мне во всем, что потребуется.

Я смотрю в иллюминатор самолета, вглядываясь в проплывающие под нами пушистые белые облака. На горизонте они темнеют, предвещая дождь. Я пытаюсь стряхнуть с себя холодок предчувствия, пробежавший по спине, и сосредоточиться.

— Почему мы летим в Вену на самолете? Почему не на вертолете, как когда покидали Косумель?

— Потому что теперь Киллиан знает, что я связан с «Метрикс». А это значит, что он, вероятно, знает о компании все остальное, что можно узнать, включая то, что на коротких операциях мы почти всегда добираемся до места на «птичках».

— Значит, он может отслеживать все вертолетные рейсы в Вену, — медленно произношу я, думая обо всем остальном, что такой шпион, как он, тоже мог бы отслеживать.

— Верно, — говорит Наз, кивая. — Поэтому этот рейс не зарегистрирован по списку пассажиров и оплачен наличными.

— Зачем тогда нам нужны были паспорта?

— Чтобы пилот знал, кого ожидать, а также чтобы любой, кто мог бы преодолеть первые два уровня дезинформации, увидел бы только мистера и миссис Кент по пути в Лондон.

Я морщу лоб.

— Но мы не летим в Лондон.

Он улыбается.

— Именно.

— Ох.

— Что?

— Это шпионское ремесло утомляет.

Назир указывает на ведерко со льдом.

— Шампанского?

— Конечно, почему бы и нет. В конце концов, не каждый день мне удается побыть миссис Минервой Кент, которая не летит в Лондон.

Толчок турбулентности заставляет меня судорожно вздохнуть и вцепиться в подлокотники кресла, но Наз игнорирует его, спокойно снимая фольгу с горлышка бутылки и раскручивая ту маленькую проволочную штуковину, название которой я никак не могу запомнить. Затем он вытаскивает пробку и наливает мне бокал.