— Мам? — зову, глядя на нее снизу вверх.

Мама будто окаменела. Мой голос выводит её из оцепенения. Она поправляет кардиган на груди, избегает моего взгляда и резко разворачивается к двери.

— Поговорим об этом после приезда полиции. Нужно составить еще один протокол, — цедит она. Голос холодный и злой. Перед тем как выйти из комнаты, она достает телефон и набирает 911.

Я рыдаю в голос. Попытки взять себя в руки проваливаются.

К черту всё. Отныне буду спать с «Глоком» брата и ножом. Посмотрим тогда, какой Шейн смелый.

— Мэм, я бы советовал установить камеры видеонаблюдения. В следующий раз — а я надеюсь, его не будет — вы с матерью сможете собрать веские доказательства незаконного проникновения, — говорит тот же коп, что приезжал пару недель назад.

Мужчина стоит в дверном проеме в той же снисходительной манере, положив руку на ремень и позевывая. Он записал наши показания, сфотографировал место взлома и оформил очередной отчет.

— Ага. Разберусь, сэр. Спасибо вам огромное за всю помощь и за ту безопасность, которую вы нам обеспечиваете, — саркастично киваю я, скрестив руки на груди.

Он бросает на меня тяжёлый взгляд и снова принимается жевать табак. Закрывает входную дверь, и я тут же кидаюсь запирать её на замок.

Шейн отрезал большую часть моих волос, оставив меня с короткой стрижкой. Моих длинных волос больше нет. Я звоню своему парикмахеру, Сейди, и умоляю принять меня сегодня. У Сейди всегда полно клиентов, она работает только по предварительной записи, но, услышав мой голос, говорит, что я могу прийти в любое время.

Отхожу от двери и поворачиваюсь к матери. Она сидит за обеденным столом, с краю. Одну руку спрятала в рукав кардигана, другой перебирает свой крестик на цепочке, кивком указывая мне на стул напротив.

Я сглатываю и иду к ней, страшась каждого шага. После быстрого душа я переоделась в джинсы и белый свитер. Голова кажется непривычно лёгкой без половины волос. Поджав губы, я сажусь, пряча ладони под бёдра от нервов.

— Quien es el papa, Danny? — мама нарушает тишину прямым вопросом.

Кто отец?

Она сразу переходит к сути, без всяких церемоний. Впрочем, иного я и не ждала.

— Да, — отвечаю тихо.

Мама делает глубокий вдох и болезненно морщится от моего ответа. Крепко зажмуривается, потом выпускает из пальцев крестик на цепочке. Руки опускаются на стол, и она сцепляет их между собой.

— Я просто не понимаю, где допустила ошибку. Ты должна была ждать до свадьбы, Ари Наталия. — Смотрит на мои ключицы. — Где твой крестик?

Я начинаю кусать губу. Давно не слышала, чтобы она произносила моё второе имя. В прошлый раз это было ещё в старшей школе. Я тогда чуть не завалила математику, и мама страшно злилась, когда я сказала, что могу не закончить год с одними пятёрками.

Понятия не имею, как объяснить ей, что моя цепочка осталась в Ираке, когда Дэнни сорвал её с меня прямо перед тем, как я впервые занялась сексом.

— Я…

Она не дает мне закончить.

— Я не понимаю... ты же знаешь. Я растила тебя в католической вере. Во-первых, сексом нужно заниматься только после свадьбы. А уж тем более нельзя беременеть вне брака, — частит она, повышая голос.

Её слова ранят, а гормоны только подливают масла в огонь. Я больше не позволю ей разговаривать со мной так. Хватит. Я устала позволять ей контролировать каждую мелочь в моей жизни. Пора наконец выстроить границы. Пора перестать жить с вечной потребностью заслуживать её одобрение каждым своим решением.

— Мам, прекрати.

— На каком ты сроке? Полагаю, месяца два? — Она пожимает плечами, ее глаза расширяются от гнева и нетерпения. — А Дэнни? Где он? Просто заделал тебе ребенка и исчез? Даже не звонил? Наверняка не хочет иметь с этим ничего общего. Как ты могла быть такой безответственной? — сыплет вопросами один за другим, не давая мне вставить и слова. То, как она делает выводы о Дэнни, бесит меня. После смерти брата я и сама перестала узнавать себя. В день, когда встретила Дэнни, во мне что-то сдвинулось, и я начала становиться другой женщиной. Он не единственная причина этих перемен, но именно он вытащил наружу те части меня, которых я стыдилась. Он толкает меня к пределу. Заставляет смотреть в лицо страхам без всякой жалости.

И за это я им восхищаюсь.

Такой стороны своей матери я раньше не видела. Впрочем, думаю, она могла бы сказать обо мне то же самое. Я провожу рукой по волосам, заправляя короткие пряди за ухо. Злость во мне растёт.

И всё же я продолжаю слушать её, не перебивая, из уважения.

— Ты только начала карьеру. Ты столько всего добилась, заставила меня гордиться тобой, и теперь вот это? — цедит она, указывая рукой в сторону моего живота. Ее тон ледяной. Незнакомый и пугающий. — Мне не стоило отправлять тебя к нему домой в тот день. Я думала, ты умнее этого, Ари Наталия. Что бы Пол сказал, узнав, что ты спала с его лучшим другом? Тебе должно быть стыдно за себя.

Во мне что-то взрывается, и я понимаю: с меня хватит. Хватит её невежественных, жестоких замечаний. Я резко встаю со стула, руки сами сжимаются в кулаки по бокам. Дышу часто, через нос, выдыхая горячий воздух.

— Мам, хватит! Я не обязана здесь находиться. Я не обязана жить с тобой в этом доме, но остаюсь ради тебя. Ради Пола. У меня есть своя жизнь, своя работа, и я справлюсь сама. Мне не нужны рядом люди, которые не уважают мой выбор. Мне не нужна ты. Мне даже Дэнни не нужен.

Её глаза широко раскрываются — она явно не ожидала услышать от меня такой тон. Она откидывается на спинку кресла, кладёт руки на подлокотники и смотрит на меня снизу вверх.

— Моя вера в Бога пошатнулась после смерти Пола. Прости, я знаю, ты не хочешь этого слышать. Я не знаю, во что теперь верю, но я убеждена: никто не должен ждать свадьбы, чтобы заняться сексом, если он того не хочет. Это огромная часть жизни. Нет ничего постыдного в том, чтобы узнать эту сторону себя до свадьбы. Я больше не собираюсь бояться. И больше не позволю травмам, которые во мне оставили наша религия и всё, что с ней связано, решать за меня, как мне жит

Мать фыркает и скрещивает руки на груди. Отворачивается, качая головой. Она оскорблена моей вспышкой, но мне плевать. Я люблю маму, но ей пора понять, что я больше не та прежняя Ари. Я не могла больше держать это в себе.

— Да, мы с Дэнни только познакомились. Моя беременность — чистая случайность, но знаешь что?

У меня перехватывает дыхание. Горло болит, я сглатываю подступивший ком.

— Я буду лучшей мамой, какой только смогу, несмотря на любые преграды. Даже если останусь одна, я знаю, что справлюсь, — мой голос срывается. Мама молчит, и я вижу, как ее лицо смягчается. Она тяжело выдыхает, оглядываясь вокруг. Пытается собраться с мыслями, ее губы дрожат.

— Прости меня. Mija, иди сюда. Прости.

Услышав извинение, я замираю от неожиданности. Колени подкашиваются, но я напоминаю себе, что должна быть сильной. Это новая глава моей жизни, и я рада, что вместо того, чтобы плакать и трусливо избегать конфликта, я отстояла себя.

— Просто с тех пор, как ты вернулась, всё уже перевернулось. Я боюсь за тебя. Твой бывший заставляет меня бояться и за твою жизнь, и за свою. — Она начинает дрожать. — Всё это — сплошной стресс. Шейн хочет убить тебя. Хочет забрать у меня единственного ребенка, который остался! — Ее голос ломается, она плачет. Слезы текут из глаз, мама с трудом смотрит на меня.

Я быстро подхожу к ней и кладу руку на плечо. Ненавижу видеть, как она плачет.

— Пойми и меня. Меня с детства учили ждать свадьбы, ждать достойного верующего мужчину. Мужчину, который чтит Бога, — она показывает наверх. — И жить по Его заповедям… — она замолкает. — Но твое счастье для меня важнее. Я вижу, что ты меняешься. И я горжусь женщиной, которой ты становишься.

Я ошеломлена. Совсем не такой реакции я ожидала.

Подхожу к маме, и она разворачивается на стуле, глядя на мой живот. Её взгляд останавливается на свитере, и она кладёт ладонь поверх него.