Новость ударила как обухом по голове: неожиданно, больно и совсем не вовремя. Карина прислонилась к столу, потому что ноги стали ватными.

— Любава, значит, — протянула она. — Красивая дура, каких поискать. Сбежала с купцом, а купец оказался не богатым женихом, а бандитом.

Аверьян, который до этого сидел на лавке и с надеждой смотрел на кашу, вдруг побледнел ещё сильнее обычного и зашептал, обводя кухню испуганным взглядом:

— А если они ворвутся? Что с нами будет? Меня-то первого убьют, я слабенький совсем и постоять за себя точно не смогу.

— Ты не такая важная шишка, — успокоила его Карина, хотя голос звучал не слишком уверенно. — Если что, спрячем тебя в кладовой или за печкой.

Поросёнок, наконец осознавший, что вокруг происходит что-то необычное, издал громкое требовательное хрюканье — мол, пусть весь мир катится к демонам, но его-то покормить надо вовремя.

— Так, — сказала Карина, выпрямляясь и расправляя плечи. — Паника отменяется. Глаша, перестань трястись. Фомка, бегом к лорду Родиону, скажи, что я срочно хочу с ним поговорить. Аверьян, ты идёшь со мной на стену.

— Зачем на стену? — простонал Аверьян, но послушно поднялся, потому что спорить с Кариной было себе дороже.

༺༻ ༺༻ ༺༻

Карина, кутаясь в старый плащ, который одолжила ей Глаша, смотрела вниз, на вражеский лагерь, раскинувшийся в долине за рекой. Аверьян стоял рядом, поджавшись, и то и дело чихал — ветер дул прямо в лицо, пробирая до костей.

В лагере было около двух сотен человек, судя по количеству палаток и костров. Вокруг них суетились люди в потрёпанной одежде и ржавых доспехах.

— Смотри, — сказала Карина, кивая вниз. — Они явно не очень богаты и, возможно, голодные.

Аверьян прищурился, вглядываясь, и вдруг оживился:

— Точно! Вон там, видите, один солдат вылизывает пустой котёл. А тот, в синем плаще, дерётся с другим за ложку. Это не армия, это толпа бродяг.

В подтверждение его слов снизу донёсся громкий крик — двое мужчин в кожаных куртках схватились из-за горшка с жидкой похлёбкой, и их пришлось разнимать третьему, который заодно прихватил горшок себе.

— Родион, — сказала она, обращаясь к лорду, который неслышно подошёл и встал рядом, опираясь руками на каменный парапет. — Посмотри, у них нет еды. Совсем. Может, попробуем не сидеть в осаде, а накормить их так, чтобы они сами захотели сдаться?

Родион хмуро посмотрел на Карину, потом снова на лагерь. Ветер трепал его тёмные волосы, и на лице застыло выражение усталой решимости: он взвешивал риски, прикидывал шансы и явно не был уверен в успехе.

— Ты предлагаешь отдать врагу наши запасы? — тихо спросил он с недоумением в голосе. — У нас самих еды на неделю. А если осада затянется?

— Если мы не накормим их, — сказала Карина, поворачиваясь к нему, — они придут голодные и злые, переубивают половину замка и всё равно заберут все наши запасы.

Родион молчал, и Карина видела, как внутри него идёт борьба.

— Сколько тебе нужно времени? — спросил он наконец.

— Вся ночь, — ответила Карина, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна облегчения. — К утру будет готово. А ты приготовь телеги и людей, которые помогут вывезти еду за ворота.

— Я не отправлю тебя одну, — сказал Родион. — Мы поедем вместе.

Аверьян сзади горестно вздохнул и прошептал, обращаясь, кажется, к самому себе:

— Ну вот, опять в самое пекло. Мама будет плакать.

— Мама будет тобой гордиться, когда ты освободишь город от набега разбойников, — парировала Карина, не оборачиваясь.

— А если меня убьют?

— Не убьют. Просто держись позади и не лезь на рожон.

Аверьян зажмурился и начал тихо молиться всем известным ему богам.

༺༻ ༺༻ ༺༻

Всю ночь на кухне кипела работа. Глаша чистила овощи, сложив их целыми горами на столах, и успевала ещё подкладывать дрова в печь. Фомка месил тесто в огромном чане, и по его красному, потному лицу было видно, что этот процесс доставляет ему не меньше страданий, чем любые военные действия.

Поросёнок носился по кухне, путаясь под ногами и пытаясь стащить всё, что плохо лежит. Он уже умудрился вылизать миску с тестом, за что получил от Фомки тряпкой, и теперь бродил вдоль печи, водя носом и жадно втягивая воздух.

В полночь Карина выставила на стол первые караваи свежего хлеба. Корки были румяными, хрустящими, а над буханками поднимался ароматный пар.

— Попробуй, — велела она Аверьяну.

Аверьян отщипнул кусочек, пожевал, закрыл глаза и сказал:

— Я, конечно, не спец в выпечке, но это божественно. Если враги такое съедят, они сразу сдадутся.

— Надеюсь, — усмехнулась Карина и снова взялась за тесто.

К трём часам ночи были готовы огромные котлы каши с мясом — густой, наваристой, такой, что ложка стояла. Фомка зачерпнул полную тарелку, попробовал и, не выдержав, навалил себе вторую. Глаша молча вылила ему на голову ковш холодной воды, чтобы остудить пыл.

К пяти утра выпекли и пирожки — с капустой, с яйцом и луком, с картошкой. Поросёнок, который тихо спал в углу, внезапно открыл глаза, поднял голову и с благоговением уставился на печь, откуда тянуло такими запахами, от которых можно было с ума сойти.

Утром, когда солнце только-только показалось из-за леса, золотя верхушки деревьев и разгоняя утренний туман, ворота замка открылись.

Родион сидел на коне, сбоку от телеги — высокий, в чёрном плаще, с переброшенным через плечо арбалетом. Карина стояла рядом, держа в руках свежеиспечённый каравай, от которого валил пар, и чувствовала себя одновременно героиней древней саги и посмешищем.

«Ну вот, — подумала она. — Приехали. Где мои лекции по бухгалтерии и где я сейчас».

За её спиной ехали три телеги, доверху гружённые едой. Фомка сидел на первой, бледный, но решительный. Глаша — на второй, с опухшими от недосыпа глазами. Аверьян — на третьей, с перекошенным от страха лицом и тихо постанывающий в такт тряске.

Вражеский лагерь замер, когда они приблизились. Солдаты вылезали из палаток, щурились на солнце, потягивались и, увидев телеги с дымящимися котлами, застывали как вкопанные.

— Что это? — послышался голос из толпы.

— Еда, — сказала Карина громко и ясно, так, чтобы слышали все. — Свежая и горячая. Мы не хотим воевать. Мы хотим есть. И вы, похоже, тоже.

Из самой большой палатки, стоявшей в центре лагеря, вылез командир — толстый, красномордый мужик с повязкой на глазу. Он окинул взглядом телеги, потом Карину, потом Родиона, выпрямившегося в седле, и сально усмехнулся.

— Это ловушка, — сказал он хриплым голосом, сплёвывая на землю. — Они отравят вас, дураки! Не подходите!

Никто не двинулся. Солдаты смотрели то на него, то на котлы, из которых шёл пар, то на свежий хлеб, румяный и хрустящий.

— Откуда нам знать, что в этой еде нет яда? — крикнул молодой парень с жидкой бородкой.

— Попробуй сам, — предложила Карина, протягивая ему каравай.

Парень оглянулся на командира, потом снова посмотрел на хлеб. Командир зарычал, сжал кулаки, но ничего не сказал — он понимал, что сейчас каждый лишний звук может спровоцировать бунт. Солдаты уже начали перешёптываться и нетерпеливо переступать с ноги на ногу.

— Демоны, — сказал командир. — Будь по-вашему.

Он подошёл к телеге, отломил кусок хлеба, сунул в рот, прожевал. Глаза его на миг закатились, на лице отразилось блаженство.

— Вкусно, — выдохнул он.

А потом случилось то, чего никто не ожидал.

Солдат с ржавым шлемом, стоявший ближе всех, вдруг сорвал с головы каску, бросил её на землю и сказал громко, чтобы все слышали:

— А пошли вы! Я не собираюсь воевать за того, кто три дня кормил нас варёной кожей. Я хочу есть нормальную еду!

И он первым подошёл к котлу, протягивая свою миску.

Это стало сигналом. Солдаты бросились к телегам, как стая голодных волков.

Командир стоял в стороне, сжимая кулаки, и смотрел на своё разваливающееся войско. А потом развернулся, сплюнул на землю и ушёл в палатку.