Более того: едва ли не каждый пришедший норовил сунуть мне подарок в дорогу, а ведь я по своим вьючным возможностям очень сильно уступаю двугорбому животному из диких пустынь. Мои два проводника очень быстро согнулись под тяжестью подарочного скарба, и тут мне пришла подмога – ещё один провожатый, хотя и мелкий ростом.
- Поджигатель! Мать твою так!.. Ты куда лезешь?!
Мальчишка, поджигавший стрелы лучникам моего десятка, лишь радостно засветил мне в ответ своими белоснежными зубами.
- Иди домой! Мамка заругает!
Он энергично помотал головой:
- Мамка остаться там, я сбежал!
- Ты мамку зачем бросил, засранец?!
- Она не хотеть меня отпускать…
Вообще-то, в местном языке «отпустить стрелу» и «отпустить человека» - для этого используются разные слова. Но мальчишка знал только то, что касается стрел, и использовал именно это слово, которое ему было известно. Получилось смешно: мол, мамка не хотела отпускать его словно стрелу с тетивы.
- Иди домой! Я иду к себе домой и никогда больше не вернусь! Я живу не в джунглях, а в городе, где много-много белых людей!- я даже топнул на него ногой, как на приставучую собачонку, отпугивая.
Он отшатнулся, но потом упрямо сделал шаг ко мне.
- У вас тут что, учат старших не слушаться?!- взбеленился я.- А ну, марш домой! Это приказ!
Вот ведь навязался на мою голову! Я что, теперь до конца жизни отвечать за него должен?! А оно мне надо?! И, потом, у меня уже очень давно сосёт под ложечкой, когда ко мне прикипает какой-нибудь малолетка: сразу вспоминается один такой Пчёлка, который когда-то давно увязался за мной, и поэтому погиб глупо… а я его, наверное, мог бы и спасти: вот и мучаюсь до сих пор! Этот Пчёлка был постарше и понимал, что война – опасное дело, а этому засранцу лишь бы с огнём побаловать!
И я угрожающе замахнулся на него.
Мальчишка снова отшатнулся, но упрямо оставался на месте. Я беспомощно глянул на Уминовару: у кого просить управу на этого сорванца?! Она два раза зажмурила глаза, одновременно утвердительно кивая головой, и я окончательно растерялся.
- Эй, тут есть его родственники?!- я обвёл взглядом толпу провожающих.- Да заберите же его!
Туземцы улыбались, кивали, но никто Поджигателя за ухо оттаскивать не спешил.
- Да чтоб вас всех!..
Проводники уложили «багаж» в лодку, взялись за вёсла-шесты. Пацанёнок ужом проскользнул к её носу, откуда его выковырять можно было только после того, как весь груз отнести обратно на берег. «Лодочники», казалось, вообще на него никакого внимания не обратили.
- Тебе пора!- сказала Уминовара.
Да я, вообще-то, и так уже понял, что пора…
Я неловко взял её за плечи и поцеловал в щёку. У этого народа поцелуи как-то не приняты: они обходятся прикосновениями, а поцеловать в губы, да ещё при всех – этого тут не понимают. Вот и получилось наше прощание каким-то скованным, неумелым, как будто бы малые бестолковые детишки расставались, неумело подражая взрослым.
Я устроился на корме, усевшись прямо на дно. Почти сразу же провожающие начали один за другим задирать головы в небо, слегка раскачиваться, впадая в транс.
Уминовара затянула прощальную песню самой первой. Её грудной голос зазвучал высоко и чисто: что-что, а петь она умела превосходно. Помогая себе, она принялась то и дело поднимать руки, складывая их ладошками возле груди, а потом опускать, слегка разводя в стороны. Её ноги, вроде бы просто переступая с одной ступни на другую, на самом деле плели замысловатый танец, и как-то так получалось, что, растягивая мелодию без слов и выполняя простенькие движения, она создала целую картину – рассказ о том, как в её жизнь ворвался великий воин, завоевавший её сердце, который сейчас уходит навсегда. Ну, «великий» - это я, скорее всего, прихвастнул, но, глядя на Уминовару, с потрясающей ясностью осознал, что слова, собственно, были в её песне и не нужны – и так всё ясно!
Толпа на берегу тоже запела, причём её звуки не перебили песню Уминовары, а лишь мягко обволокли её словно материнским пледом, словно сочувствуя и подбадривая именно в тех местах, где было нужно. Воистину, такого потрясающего хорового пения, способного ублажить даже капризный слух иного короля, которому давно приелись все самые лучшие развлечения, я не слышал ни разу в жизни! И эта песня могла звучать в полную силу жить там, где родилась: на берегу реки в диких джунглях, разливаясь парным молоком во влажном воздухе…
Я, невольно поддавшись очарованию мелодии, невольно притушил в груди боль очередной разлуки, и лишь зачарованно внимал потоку печальных звуков, который полностью затопил меня… чуть слезу не прошибло!
Лодочка тихо шла вверх по течению, оставляя позади чарующие звуки, разливающие подсердечную грусть-тоску женского расставания с возлюбленным.
А Тесть на прощание со мной не пришёл. Брат – тот был, а вождь – нет. Ну, не больно-то мне и хотелось его видеть! Да и как певец он, небось, никакой…
О, кстати – Брат, уже едва различимый в отдалившейся куче народа, на прощание вскинул руку. Он ещё не оправился окончательно от ран, и до дуэли у нас дело так и не успело дойти. Но, быть может, его как-нибудь ещё занесёт в наш город по делам… я тоже махнул ему рукой.
Никто, кроме Брата, мне рукой так и не помахал. Песню – да, спели, а вот руками не махали…
Наша лодочка причалила к бамбуковому поселению – тому самому, где лечили мою рану. Я отказался от всех подарков, что мне насовали в дорогу: проводники, конечно, будут покорно тащить их через джунгли, но ведь у границы они меня всё равно бросят – и что потом? Устраивать распродажу? Кому?- обезьянам, или сидеть дожидаться, пока на меня не набредут охотники другого народа?- так ведь не факт, что им что-то захочется купить, а, если и захочется, то денег при себе не будет. Они вообще ходят в одних юбках и бусах – куда им деньги-то прятать? Да и не будут они со мной торговаться: подвесят на палку и потащат на разборки, как уже было, но только не факт, что на этот раз меня не зажарят-таки на ужин. Убить одно-другого и пообещать, что нарожаю им взамен десяток?- не факт, что снова прокатит… и другой такой Уминовары я точно нигде не найду! А вот наткнуться на вождя без чувства юмора – да запросто!
Так что нафиг-нафиг! Бросаем весь подарочный хабар!
Ушлый Поджигатель высмотрел себе в общей куче барахла цацку-амулетик и подвесил на шею, став крутым и гордым, как вояки Кудрявого в горах Божегории. Местный народишко мигом расхватал всё – я едва успел защитить съестные припасы. Справедливости ради надо сказать, что всему виной стало моё плохое знание местного языка: я не сумел внятно объяснить, что дарю, а что – нет.
С местом ночлега тоже вышел казус: нас повели в тот самый дом уважаемой знахарки, которая врачевала нас с Уминоварой, но я, испугавшись действия глюкогенного дыма её трав, высказался решительно против, и, позабыв классический язык своей страны, перешёл на солдатский сленг, оказавшийся тутошнему «бургомистру» совершенно непонятным. В конечном итоге моё энергичное мотание головой он всё-таки верно расценил как полнейшее несогласие и подобрал нам для ночёвки другую халупу.
А с утра мы двинулись в путь.
До границы мы добрались без приключений, всего лишь с одной ночёвкой, и мои проводники, раскланявшись с нами, повернули назад. Эта «граница» представляла собой обычную речушку, не имевшую ни моста, ни охраны, ни сборщика податей за проезд. Одно слово – дикари.
Я невольно задержался, как будто пересечение паршивого ручейка и впрямь отсекало меня от чего-то важного и значимого, хотя на самом деле я всего лишь покидал землю, где тамошние правители были мне не рады, и вступал в земли, где тутошние, скорее всего, оторвут-таки мне голову. Но, вот поди ж ты… что-то засосало в груди, как-то взгрустнулось – почти что так же, когда мы вступали на борт корабля, чтобы пересечь океан.
Поджигатель сначала пытался дёргать меня, но я от него отмахнулся, и тот принялся строгать ножиком какую-то палочку, перестав обращать на меня внимание.
