Подбегаю на позицию соседнего десятка, ставлю один кувшин на пол, а второй, размахнувшись, швыряю слону на спину. Я специально подобрал самую лёгкую и хрупкую посуду, поэтому сразу же послышался треск разбитой глины.
- Давай!- ору лучнику и мальчишке.- НЕ ПРОМАХНИСЬ!!!
Боец поставил бочонок, быстро сунул в него охапку своих стрел, затем выхватил одну и практически одним грациозным движением пустил её в стекающее со слона масло (или смолу?- да какая, нафиг, разница?!) из разбитого кувшина…
Слон затрубил, заревел, рванулся, вставая на дыбы. Мы едва не рухнули на пол – такова оказалась сила его отчаянного рывка. Хотя животное, укрытое толстой попоной, настоящего ожога не получило, но само ощущение жаркого пламени на спине доводило его до исступления; бамбуковая будочка запылала ярким факелом, и её обитали с визгом попрыгали на землю, поскольку их боевые юбочки сгорели словно сухая бумага. Слон рванулся ещё раз – канат лопнул: то ли из-за того, что не выдержал бешеную нагрузку, то ли огонь его ослабил. По стене гулко хлопнула освобождённая цепь с крюком.
Животное помчалось не по прямой, а полукругом, пытаясь стряхнуть со спины остатки бамбуковой будки. Не получилось; тогда оно рухнуло на бок, начав валяться по земле, взбрыкивая ногами, словно играющая кошка, но только от такой игры земля явственно подрагивала.
Излишне говорить, что от такой жуткой «игры» в рядах наступавших началась форменная паника. Спасаясь от бешеной туши, воины бросали всё, что держали в руках, а для меня фраза «бежали так, что пятки сверкали» обрела вполне себе зримую картину мелькания светлых пяток чёрных ног.
А я между тем разбил второй кувшин о спину следующего животного. Его «экипаж» оказался более сообразительным и лихорадочно перерубил канат ещё до того, как мой напарник пустил стрелу. Гулко брякнула освобождённая цепь по брёвнам частокола, прошипела отлетающая стрела, опять послышались знакомые визги, но на это раз погонщикам удалось спуститься аккуратно, не дожидаясь, пока слон взбесится. Будка не загорелась, но зато слон оказался совсем шальным и, вместо того, чтобы по примеру своего собрата упасть наземь и задавить огонь, принялся, трубя, нарезать круги, разгоняя в разные стороны всё, что когда-то было вражеским войском.
Видя, с какой скоростью гонят прочь остальных животных, я отказался от продолжения игры и смог перевести дух. Мальчишка-подручный был в полном восторге и буквально приплясывал (отчаянная голова, и смерти, балбес, совсем не боится!); стрелок стоял сумрачным: видать, в его голове шевельнулись все тысячелетние предрассудки о том, что нужно почитать духов джунглей.
- Потуши факел, засранец!- цыкнул я на пацанёнка.
Он послушно выхватил из-за пояса тряпку и задушил ею пламя, завернув в неё оголовье факела.
Бегство всех слонов, обеспечившее тяжёлые потери, снова ударило по боевому вдохновению противника, и он откатился прочь. Я, издёрганный событиями уходящего дня, топал назад; воины расступались передо мной, а в их глазах я читал то суеверный ужас, то робкую надежду. За мной шагали молчаливый стрелок, по-хозяйски тащивший под мышкой смертоносный бочонок, и шустрый мальчишка-поджигатель, гордо задиравший нос и то и дело приплясывающий от радостного возбуждения.
На обратном пути мне попался тот самый несчастный, что потерял любимую (или кто она вообще там ему была?) Он по-прежнему сидел, прислонившись спиной к частоколу, смотрел невидящими глазами, слегка раскачивался и тихо напевал или стонал. Я остановился рядом, посмотрел на боевой лук, лежавший рядом ненужной вещью, затем слегка пнул тоскующего по бедру:
- Ты, встать! Идёшь за мной! Теперь ты подчиняешься мне!
И зашагал дальше.
Мальчишка-поджигатель тут же переключился на сидевшего, что-то возбужденно-испуганно ему залопотал, начал тормошить, тянуть. Стрелок тоже что-то сказал. Я обернулся через плечо: эти двое чуть ли не насильно волокли бойца, попавшего в прострацию, за мною вслед. Никто не пытался им возражать.
Должен признаться: когда я натаскивал стрелков быстро смачивать и подпаливать стрелы так, чтобы при этом не пережечь тетиву и не обжечь себя или товарища, то мне пришлось изрядно полютовать, прежде чем стала получаться слаженная работа. Со мной рядом отирался переводчик, который сам лично советовал мне «быть построже» и поэтому как бы не замечал мои пинки и затрещины, что я щедро раздавал аборигенам ради премудрости науки.
У меня тогда появилась проблема: мне не хотелось одного из бойцов делать поджигателем, т.к. при этом мы теряли стрелка, а их и так было мало, но, назначая на эту роль всех по очереди, я получил бардак, поскольку скорость разведения огня у всех оказалась очень разная, и с факелом они обращались с разной степенью расторопности. Один придурок вообще ухитрился пережечь натянутую тетиву, звонко лопнувшую и стегнувшую лучника по лицу, который едва не упал из-за того, что натяжение резко пропало – а ведь у него в руках была горящая стрела… Ещё хуже было то, что обиженный бросил ставшее бесполезным оружие и кинулся на обидчика в драку с кулаками – полный позор перед простым народом! Это разве дисциплина?!- их ещё лупить и лупить!
Толмач решил мою проблему просто: повелительным тоном окликнул одного из мальчишек, сидевших для наблюдения за невиданной ранее военной потехой – как мы когда-то, разинув рот, смотрели за тренировками в школе боевых искусств, которые вёл мой покойный Учитель. И ведь угадал: паренёк и факел поджигал ловко, и стрелы от его огня разгорались быстро и аккуратно – нам попался прирождённый поджигатель и страстный любитель огненных забав.
На мои протесты о том, что я не могу отрывать ребёнка от родителей для войны, поскольку на ней ведь и того, убить могут, а мне потом тяготиться совестью и отвечать, и, вообще, война – это детям не игрушка, переводчик лишь бросил в ответ, что во время войны у меня есть полное право требовать от любого жителя всё, что угодно,- лишь бы это требовалось для войны. А, если ребёнок проявит трусость, то и карать его можно как полноправного солдата.
Ну, ни фига себе у них тут простота… Жестокий лес, жестокий мир, жестокие люди. Постоянно улыбаются, а вот поди ж ты… Сколько рядом со мной плечом к плечу стояло людей, начиная с Малька?- много, ох, много, и мало кто остался жив. Всё потому, что моя судьба – ходить там, где опаснее всего. Ладно, если нам действительно станет жарко, то малец, дай Боги, сам убежит, а гоняться за мальчишкой в городе, стоящем на сваях в воде,- для врагов дело дохлое.
Вот так и прилепился этот сорванец к моему десятку – на лютую зависть своим друзьям, наблюдавших всю эту простенькую процедуру «приёма в армию»…
Мне требовалось, чтобы лучники вызубрили самые главные команды типа «товсь!», «отставить!», «пли!», «огонь!», «по готовности!», «цель» даже без переводчика. Пацанёнок и тут оказался лучше всех. Стрелы взмывали в небеса, вычерчивая красивые дымные дуги, и падали в реку – мальчишка с восторгом провожал глазами каждый залп и полёт рукотворных огненных звёзд так, как будто сам всё сотворил. Вообще-то, да, почти всё сам… а мужики – ну, эта, просто тетивы натягивали.
Из-за того, что очищенное расстояние от стены до леса было маловато, многим защитникам приходилось ночевать прямо на стене, на боевых позициях. Тех, кого в порядке очереди «отпускали вниз», спали вплотную к той же стене; сомнительная выгода их положения заключалась в том, что для них отхожие места были ближе… со всеми их яркими ароматами.
Я спустил своих людей вниз и заставил заниматься отработкой построения, но только в команде с новичком. Мои догадки оказались верны: когда человека толкают, заставляют работать руками, то он поневоле втягивается в ритм, а всё мешающее отодвигает на второй план. В том числе и чувства. По крайней мере, это справедливо для человека с сильным характером.
- Ты должен убить много врагов. Месть,- сказал я новичку несколько слов на местном языке.
Он согласно кивнул:
- Я убью много врагов.
