Внезапно из джунглей выпорхнула шумная стайка птиц, кинувшихся кто куда. Я невольно повернул туда голову — часовые на стене сделали то же самое. Птички снова одна за другой нырнули с набранной высоты в буйную зелень, как в морские волны, но воины не успокоились — и точно: очень скоро в городские ворота вошла группа их вооружённых товарищей, покрытых неприятно-знакомыми зелёными пятнами.
В тот день ситуация сложилась не та, чтобы заставлять нашего Вождя отрывать свою царственную задницу и лично топать в Круг Богов: «разведчиков» проводили во дворец на допрос. Они выражали явно видимую тревогу, и поэтому я вернулся в дом, облачился в боевой доспех и поспешил на аудиенцию. Я экипировался со всем шиком: нацепил даже наручни и поножи, но, пока одевался, пока пробивался к «тестю» на приём, гонцов уже успели оправить восвояси, и в зале осталась только верхушка управления.
- Чего тебе ещё?- поприветствовал меня условный родственник недовольным голосом.
- Ваше Величество, у меня есть некоторый опыт военных действий, и, возможно, я смогу быть чем-то полезен.
- Ты воевал когда-нибудь в джунглях?
- Мне доводилось оборонять разные крепости…
Мы по-родственному пособачились ещё немного, но в итоге мне удалось-таки выудить некую общую информацию: на наш славный город надвигается огромное вражеское войско, состоящее из наёмников («белых людей») и воинов соседних племён. Надвигается оно ни шатко, ни валко, т.к. в составе имеются боевые слоны и вьючные животные, но зато неотвратимо, как божья кара. Я не знал, что такое «слон», а когда мне, насмехаясь над моей дремучей темнотой, изобразили на пальцах его основные тактико-технические характеристики, то поневоле впал в глубокую задумчивость…
- Подумать надо,- поклонился я высокой публике.- Не могу более отвлекать мужей от дел государственных.
И потопал назад, сопровождаемый откровенными смешками: народ тут простой, и даже власть имущие не стесняются в детских дразнилках. Ну их.
Кто мог бы стать моим консультантом (вот ведь зараза, сколько на меня налепилось всяких словечек из КИНО!) в делах военных и при этом худо-бедно знал бы наш язык? Вот-вот: и не хочется к нему идти, а надо!
Брат убитого мной воина встретил меня… ну, скажем так, вполне терпимо, и мне всё-таки удалось с ним уединиться в одной из комнат: он выгнал всех домочадцев.
- Как вы убиваете слонов?- в лоб спросил я.
- Мы не мочь убивать слон,- покачал тот головой.- Шкура слишком толстый.
- А отпугнуть-то его можно? Огнём, например?
- Ты совсем глупый, белый. Если кидать огонь, то можно сжечь весь лес и погибнуть сам.
- А как слона кормить в дороге? Он же, небось, ест за десятерых?
- Зачем кормить? Он сам есть по пути всё, что ухватит.
- А поить его как?
- Большой отряд всегда идёт так, чтобы ночевать возле воды.
- А что нужно сделать, чтобы победить слона?- задал я прямой вопрос.
- Использовать другого слона!- ухмыльнулся Брат толстыми губами.- Ты глуп, белый, раз спрашиваешь.
- Я просто никогда слонов не видел… Ну, хорошо, спрошу по-другому: что нужно сделать, чтобы остановить слона?
- У нас использовать арга-курала,- абориген сложил вместе свои ладошки так, чтобы пальцы одной руки прошли между пальцев другой — получилось что-то вроде нашего ёжика.- Слон не любит арга-курала. Ещё он не любит длинные шесты с острыми концами, но их надо много, много — чтобы много людей угрожать ему таким шестом.
- Мне нужны в помощь два человека, умеющих делать большие поделки,- сказал я.- Я предлагаю собрать отряд в 20 человек и выйти навстречу врагам. Я буду показывать, что надо делать. Если Боги будут милостивы, то мы сделаем врагам большие неприятности.
Я, конечно, умолчал о том, каких Богов имел в виду: конечно же, Пресветлого с Нечистым.
Лопоухий Брат развёл свои длинные руки-грабли и покачал бритой головой:
- Белый хотеть воевать с два десятка против армии со слонами? Ты жевать много-много гера-има?
- Я не знаю вашего гераина, но за косяк моровки Нечистому душу бы отдал… хотя я её не курю… и давно. В моей стране говорят так: «Слонов бояться — в лес не ходить.» Ну, как-то примерно так выражаются… Я в своей жизни воевал с такими чудищами, что не боюсь уже никого. Ты мне вот что скажи: у вас нашлось бы два десятка смелых парней, которые не боятся смерти? У которых не дрогнет очко пойти со мной навстречу целой армии? Причём, мне нужны, в основном, хорошие лучники. Не на слонов, конечно, но нужны.
- Ты оскорблять мой народ, белый. Зачем вы, белые, всегда делать так: презирать и оскорблять нас? Причём, в моём же доме.
- Раз найдутся, тогда пусть будут готовы завтра утром к походу. И проводники, конечно, нам будут нужны — и тоже храбрые.
- Я пойти с вами. И следить за тобой. Ты не смочь убежать, белый человек.
- Ты уверен, что хочешь с нами? Скажу честно: из нас мало кто вернётся назад. Боги любят меня, но не любят тех, кто идёт со мной.
- Белый, ты хотеть назвать меня трусом?
- Слушай, кончай ты уже звать меня «белым». Зови меня просто Клёст. Хотя… м-м-м-м… ты же не знаешь, что это такое. Тогда зови меня просто Ара. А я тебя буду звать Брат.
- Не брат ты мне!
- А я тебе в братья и не набиваюсь. Ты — брат того, кого я убил… Итак: завтра мне нужны два проводника, двое умельцев, полтора десятка лучников. Сделаешь?
- Вождь может не дать согласие.
- Ну, тогда ещё сделай так, чтобы дал. Или мне попросить ЕЁ, чтобы она поговорила с отцом о том, чтобы он дал работников и воинов?
- Когда мы вернёмся, я тебя убью, Ара.
- Если мы вернёмся, то с меня — две бутыли вина. Вот и договорились.
И я покинул его жилище. А что? Вино всё равно не моё — жалко, что ли?
Я рассказал Уминоваре о грядущем походе и попросил её достать мне нечто, хотя бы издали похожее на заплечный мешок. Как я уже сказал, мои чувства к ней оказались подкошены, и объявление о завтрашней отлучке далось мне с огромным облегчением: как будто огромный камень с души свалился.
Она вся потемнела и, ослабев, присела на край ложа. Как-то даже по бабски ссутулилась — мне сделалось вдруг ужасно неловко, а сердце кольнуло и сжалось. То самое, зачерствевшее в бесконечных войнах и мытарствах по всей Вселенной.
- Ты… ты ведь вернёшься, правда?
- Я всегда возвращаюсь,- грубовато ответил я, пытаясь избавиться от наваждения неловкости.
Неожиданно она закрыла лицо своими изящными ладошками и почти беззвучно заплакала, лишь изредка вздрагивая своими нежными, грациозными плечиками.
- Ну… ну, ты чего?- я неуклюже погладил её по голове, по спинке, ощущая божественную, покорную мягкость её тела.
- Ты не любишь меня, Ара,- всхлипнула она.- Я старалась быть тебе самой лучшей женой, но ты не любишь меня.
Мне захотелось ответить ей, что мы, вообще-то, не женаты, но Пресветлый успел мне шепнуть, что в данный момент не надо говорить всякую фигню про подобные формальности — и я прикусил язык.
- Я очень хочу тебя любить, Уминовара! У меня душа разрывается от того, как сильно я этого хочу! Но… но я давно женат, а этот мир,- я обвёл рукой комнату,- не мой мир. Он мне чуждый: я родился совсем в других краях, у нас всё другое. Я не знаю, что будет завтра: когда ты родишь от меня детей, то что будет со мной? Меня выгонят, убьют или отведут к другой женщине?- я ничего не понимаю в вашей жизни! Я умею только воевать — и я буду воевать за тебя, за Вождя, за ваш город и за ваш народ как за себя, не думая, что получу от вас за эту службу. Прошу тебя: прости меня, пожалуйста! Я — не тот человек, с которым ты достойна прожить всю оставшуюся жизнь!
Я сжал её головку ладонями и принялся целовать в очаровательные глаза, слизывая её солёные слёзы и задыхаясь от щемящей нежности. Она робко обняла меня, передавая мне жар своей горячей готовности — и мой настрой на походные сборы сразу как-то рухнул и растворился в безумном забвении…
...
Когда я очнулся, Уминовара уже деловито суетилась по хозяйству. Появились сразу аж три служанки, которые, казалось, совершенно не смущались, что я встал с ложа в чём мать родила: у нас даже плёвенького покрывала не имелось по причине вечной изнуряющей жары… Они деловито подметали пол, что-то укладывали в принесённый мешок, вынесли весь накопленный мусор, сменили на ложе подстилку из сухих листьев: у меня возникло навязчивое чувство, что меня «переселяют», как будто морально подталкивают к выходу. Свою работу темнокожие женщины сопровождали непременным то ли пением, то ли полумычанием под нос, которому вторила Уминовара; при этом все они слегка покачивались в такт своей звучной, завораживающей, протяжной мелодии, в которой угадывалась толика грусти.
