- А у наших народов нанимать людей из других стран считается обычном делом, и наши Боги пока ещё ни разу не обижались на этот счёт,- ответил я.

- Ты хочешь получить оружие и сбежать!- наконец-то хоть кто-то смелый из толпы озвучил истинную причину сомнений!

- Я в одиночку не смогу выйти из ваших лесов,- покачал я головой.- Я же не Антиквар, таких талантов не имею.

- Как ты его назвал?- прищурился Вождь.

- Антиквар. Собиратель древностей и изысканных ценностей.

- Я, кажется, понял, куда исчезла наша статуэтка Бога дождя из храма… Ох, не лежала у меня душа к этому скользкому шмарклу! Ты – его человек, почему я должен верить тебе?

- Я был у него наёмным работником,- ответил я.- Это не то, когда делаешь что-то ради идеи. Он меня оставил – больше нас ничто не связывает. У меня нет к нему ненависти, но и не друг он мне.

- Я думал, что ты такой же шмаркл, как и этот… Антиквар! Но ты похож на честного человека. Хорошо, я подумаю над твоей просьбой. Можешь идти.

Не знаю, общался Вождь после этого со своей дочерью или нет, но в один прекрасный день за мной зашёл подтянутый дядька в одной юбке, сверкающий дочиста выбритой головой, но при этом имевший длинный нож на поясе, причём ножны оного красовались декорацией из камушков. Не простой это был, значит, дядька. И на шее у него висело нечто многозначительное,- на шёлковой, между прочим, верёвочке, а не на мочальной…

- Иди за мной,- буркнул он и привёл меня в королевскую оружейную комнату. Располагавшуюся аж в ста шагах от нашего жилища и тоже охраняемую, как и дворец.

Я обратил внимание, что оружейка выстроена из обожжённого кирпича – серьёзно к ней относились, уважаю.

- Выбирай,- мой спутник оказался воистину из тех мудрецов, которые железно уверены, что каждое слово – золото.

Я присвистнул: ого! Чего тут только не было! О, понял: тут не было ничего новенького – всё с чужого плеча… мда. Внезапно всё это изобилие показалось мне одной большой братской могилой тех, кому не повезло в войне с этим народом.

Комплекты солдатской экипировки я опознавал безошибочно – по их бездушной одинаковости. Они меня не прельщали, но зато тут имелись походные сандалии!- те самые, для которых подошву делают из прочнейшей кожи, снятой с коровьей голяшки, возле сустава. Я охотно отобрал несколько пар, поскольку в моих ботинках c высоким голенищем ходить в жару по дощатому тротуару – сущая пытка: в них лишь по джунглям таскаться нужно, для сбережения ног, а шлёпать босиком, как все, мне всё же было непривычно.

Я выбрал себе меч, щит и нож. Копьё решил не брать: таскаться по джунглям с длинным шестом – это не моё, а воевать с ним на тротуарах и вовсе не то… Я с наслаждением крутанул мечом, вспоминая забытые чувства: давно, ох, давно я это оружие в руках не держал!- то одно, то другое…

Мой проводник излучал один лютый холод недоверия:

- Я сам буду следить тебя!- и показал на свои глаза, затем пару раз ткнул пальцем в мою сторону.- Если не так, я тебя убивать!

- Да что я вам сделал такого! В суп, что ли, каждому плюнул?! Я даже вашего воина убивать не хотел – сами меня заставили!

- Он был мой брат!

- У нас был честный бой! Я вообще против него шёл с голыми руками!

- Он должен был взять женой Уминовара… а теперь ты с ней спать, чтобы делать детей! Это должны быть дети мой брат!

- … да, уж она-то воину точно не откажет,..- пробормотал я так, чтобы туземец не разобрал мои невнятные слова, но промолчать было выше моих сил.- Извини, друг.

Я ударил себя правым кулаком по броньке выбранного доспеха:

- Обещаю воевать честно и не опозорить память твоего брата!

Мой проводник молча закрыл арсенал на амбарный замок, и не удостоил меня более ни одним взглядом.

После того, как я получил боевую экипировку, жизнь моя кардинально изменилась. С одной стороны, я теперь тренировался в полном доспехе, приноровляясь к новому оснащению, вызывая у караульных на стене, забывавших про свои прямые обязанности и глазевших на меня, уважительные звуки, когда я изображал особенно крутые обороты со щитом и мечом. А вот с другой стороны… мои чувства к Уминоваре дали глубокую трещину.

Я уже успел нахвататься тамошних понятий о жизненных принципах, и поэтому по здравому размышлению понимал, что моя экзотическая подруга в своих сердечных чувствах чиста, как слеза невинного младенца. У неё был бравый воин-любовник, его заменил другой воин, убивший предыдущего в поединке и получивший от Вождя прямое указание на продолжение рода — что ж, значит, так было угодно Богам, поэтому не нужно оплакивать и горевать по прежнему другу, а надо принять всей душой нового.

Надо отметить, что здешние жители поголовно все настроены на отторжение негатива в любой форме и на жадную готовность широко принимать всё хорошее, что бы оно собой не представляло. Бесспорно: это была отличная, удобная религия, которую мой Учитель непременно одобрил бы, да только я оказался не готов принять её быстро и полностью. У меня теперь возникло навязчивое чувство, что, благодаря этой треклятой иголке, мы живём втроём, что дух убитого мною противника незримо витает в нашем жилище. Глупость, конечно же: в нашей религии ничего не говорилось про то, что духи умерших могут жить в домашних вещах, но ведь Уминовара же верила, что моя иголка стала сильнее… а за счёт чего???

К чёрту глупые мысли! Тем более, что однажды Учитель приснился мне и сказал с укоризной:

- Воин, я же когда-то давно говорил тебе, что ты должен сделать свой выбор. Но ты так и остался на распутье, и поэтому уязвим в своих чувствах…

- Учитель, но ведь я же...- его слова жестоко полоснули меня по сердцу, мне стало очень обидно, захотелось что-то ему доказать — и от этой горькой обиды я проснулся: сон словно ножом отрезало.

Боль от обиды за сказанное, за своё нынешнее положение застряла в горле; я сглотнул, осторожно встал, чтобы не разбудить сонную, мягкую подругу, кое-как натянул штаны и отправился на освежающую утреннюю прогулку.

С некоторых пор я начал рассматривать крепость глазами военного человека. Оказывается, в конце города имелась плотина, благодаря которой уровень реки повысился, и поэтому появилась возможность заполнить водой все каналы. Возле этой плотины постоянно крутилось несколько обшарпанных лодочек, сидящие в которых занимались отловом городского мусора, неизбежно сюда приплывавшего, с помощью сачков или даже голыми руками. Разумеется, даже эти работники (между прочим, иссушенные, костлявые старики и старухи) светились непременными улыбками; иной раз мне казалось, что в табаке, который тут курят, слишком много наркотических смол, но моя Уминовара сияла такими же улыбками, и при этом никогда не курила, никакими дымами не дышала и даже вино пила как цыплёнок и лишь иногда, в периоды затяжной страсти… да, хорошие были моменты!- вернутся ли они вновь?

А по периметру крепости постоянно велись «очистительные» работы: буйные джунгли быстро захватывали любые свободные пятачки земли, и поэтому каждый день кто-то, согнувшись и поблёскивая потной спиной, методично и непрерывно тюкал мачете, оттаскивал срубленную зелень с полосы вдоль городской стены. Чернокожие лесорубы дружно, в такт, мычали под нос подбадривающие мелодии, которые, казалось, придавали им новые силы, тогда как наших людей хоровое пение за работой, наоборот, изнуряет. Уважаю!- и здешних работников, и «военного министра», не дававшему народу жить на благодушном расслабоне.

Я шлёпал босиком по гладким тротуарным доскам и цепким взглядом осматривал городскую крепость; на всех сторожевых башенках часовые не дремали, и по настилу вдоль стены прогуливались караульные. Наглые попугая, садясь на этот настил, топали пешком вослед за часовыми — возникало ощущение, что проклятые птицы издеваются над людьми, поддразнивая их.

Если в наших городах обычно летают голуби и воробьи, то тут вместо них порхали попугаи — всевозможных размеров и расцветок. (То ли аборигены соревновались с попугаями в пестроте одеяний, то ли попугаи с людьми — поди разбери…) Обнаглевшие птицы, казалось, готовы были вырвать из твоего рта последний кусок хлеба, но туземцы относились к этому со стоическим смирением. По крайней мере, я понял, что лепёшки кушать лучше всего дома, а не на улице…