— Пареска! Немедленно открой!

С этого дикого окрика началось новое утро. Следом раздался громкий стук в дверь, как будто по ней колотили сапогом с металлическими подошвами.

«Пареска…» — странное имя.

Так меня не называли. Обычно величали Прасковьей Григорьевной. Или просто бабой Пашей.

— Сейчас… — выдохнула я, но не узнала собственного голоса.

Как и комнаты, в которой оказалась. Видимо, еще не совсем отошла ото сна. Иначе откуда бы взяться роскошной кровати с балдахином, высоким подсвечникам, инкрустированным перламутровыми узорами, шелковому покрывалу, гобеленам на стенах?

Я поднялась с постели, и сделала это слишком легко и просто. Не прострелило поясницу, не закружилась голова, как бывало в последние годы. Да и вообще во всем теле образовалась такая легкость, какой не бывало очень и очень давно.

Поразительная догадка заставила поднести руки к глазам.

Вот это да!..

Руки, прежде испещренные морщинами и покрытые некрасивыми старческими пятнами, помолодели. Кожа теперь была гладкой и бледной, а овальной формы ноготки отливали перламутром. Эти холеные ручки вряд ли держали что-то тяжелее ложки и уж точно не могли принадлежать мне.

Покачнувшись от неожиданности, я опустила взгляд ниже.

Так и есть, ноги тоже не мои. Из-под просторной ночной сорочки, обильно украшенной кружевом, выглядывали маленькие розовые ступни.

Неужели я сошла с ума и начала видеть всякую чертовщину?

— Пареска! — раздался новый окрик и новый стук в дверь. Настолько сильный, что вздрогнула вся комната. — Я знаю, что ты там! Открывай немедленно, или я выломаю эту дверь!

Мужской голос становился все более угрожающим.

Не мои ноги привычно и ловко скользнули в мягкие домашние туфли с вышивкой, и я направилась к двери.

«Что происходит? — пронеслось в моей голове. Или уже не в моей? — Кто я теперь? Где нахожусь? Как сюда попала?»

Размышляя, я взялась за массивный засов, собираясь его отодвинуть.

Но в этот момент внимание привлек стон, донесшийся из постели. Резко обернувшись, на секунду застыла с приоткрытым ртом. Оказалось, проснулась я не одна. На другой стороне кровати лежал молоденький красавчик с пшеничными кудрями и неприлично длинными для парня ресницами. Махнув, точно два веера, они распахнулись. Голубые глазищи посмотрели на меня удивленно и испуганно.

— Пареска… — прошептал парнишка. — Не делайте этого. Не открывайте дверь. Он убьет нас!

Так, ну, это, знаете ли, уже ни в какие ворота…

Я всегда была дамой приличной. Ни в каких интрижках не участвовала и участвовать не собиралась. А теперь по всему выходило, что я оказалась в теле какой-то барышни сомнительного поведения. Да к тому же в самый разгар некрасивой ситуации. Этот молоденький Аполлон, кажется, ее любовник. А тот, кто настойчиво барабанит в дверь, законный муж. Неудивительно, что последний разъярен донельзя.

— Что здесь происходит? — произнесла я, стараясь придать голосу строгость. — И кто ты такой?

Юноша подскочил с кровати, едва не запутавшись в шелковых простынях. Его голубые глаза забегали по комнате, словно искали выход.

— Я… Латилон, миледи! — залепетал он, густо краснея. — Вы сами позвали меня к себе прошлой ночью. Сказали, что граф не вернется до завтрашнего вечера. Помните? Я не мог отказать вам… Но он здесь. Он нас убьет.

Час от часу не легче.

Окажись я в других обстоятельствах, порадовалась бы и титулу, и явному достатку, в котором проживает графиня. Кто из нас не мечтал примерить на себя подобную роль. Но не таким же образом! Этот странный сон все больше напоминал оживший кошмар. Приложив пальцы к вискам (чужие пальцы к чужим вискам), я попыталась сосредоточиться и вынырнуть из сна, как из холодной проруби. Но маневр не удался. Вернуться в привычную действительность и собственное тело не удавалось.

Дверь содрогнулась от нового удара.

— Пареска! Я знаю, что ты там не одна! Если ты немедленно не откроешь, я вызову стражу!

— О, Великий Дракон! — Латилон побледнел и заметался по комнате. Не придумал ничего лучше, как забраться под кровать. Как будто его там не найдут, ага.

Оставив засов двери на месте, я метнулась к окну. И тут же разочарованно вздохнула. О том, чтобы сбежать этим путем, не могло идти и речи. Спальня графини находилась на самом верху огромной башни.

Как ни крути, а придется встретиться лицом к лицу с разгневанным мужем. Чужим мужем, спешу заметить. Может быть, удастся объяснить, что я вовсе не та, за кого он меня принимает? Хотя… В том состоянии, в каком он пребывает теперь, граф вряд ли станет слушать. Скорее примет мои слова за самое неправдоподобное оправдание. Действительно, кто в своем уме поверит, что в тело его юной привлекательной жены угодила семидесятилетняя бабка?!

— Латилон!.. — позвала я, заглянув под кровать. — Выбирайся оттуда немедленно и потрудись одеться.

Парнишка не подумал послушаться, а вместо этого забился в самый дальний угол и притих, прикинувшись пылью. Как видно, характер у графа грозный, а рука тяжелая.

Сама я потянулась за пеньюаром.

Не успела накинуть его на плечи, как Латилон вдруг заорал, как ужаленный и выскочил из-под кровати с такой скоростью, словно увидел привидение.

А, нет, не привидение.

Вслед за Латилоном из-под кровати выскочил паучок. Мохнатый, размером с кулак крупного мужчины, он имел удивительный ультрамариновый окрас. Именно из-за этого окраса моя внучка и пожелала завести у себя эту пакость. И именно из-за него, паучка, я оказалась втянутой в эту скандальную историю.

«Девушка Прасковья из Подмосковья…» — бодренько доносилось из радиоприемника. Того самого, что я привезла с собой из деревенского дома. Едва отстояла. Для детей это старый хлам, а для меня память о молодости.

«Бабушка Прасковья из Подмосковья…» — подпевала я, немного изменив текст песни под себя.

Действительно бабушка. В самом деле из Подмосковья. Вот только за занавесками вовсе не плачу. Так, грущу немного. О том, что ушло безвозвратно и теперь лишь иногда снится. О былых подружках, друзьях, счастливых годах. О моем маленьком домике на окраине деревни. О козе Фроське и о своем ткацком станке. Его в город забрать не дали. Сказали: рухлядь, которую даже в музей не примут. Кому оно в нынешнее время нужно.

Вот и дело то, что никому.

Как и мои кружевные салфетки, вязаные кофточки, варежки, платки, что я с любовью создавала долгими зимними вечерами. Теперь они пылятся в коробках на антресолях, а дети предпочитают покупать все в магазинах. «Баб Паш, это прошлый век», — говорят они, не понимая, что каждая петелька на этих вещах хранит тепло моих рук, мои молитвы и пожелания добра.

Зачем уезжала, спросите?

Так дети убедили. Сказали, будто тяжко мне там одной вдали от цивилизации. А тут и они рядом, да и за внучкой будет кому присматривать. Вот я и согласилась. Не потому, что на самом деле тяжко. Нет. А потому, что нужной хотела быть. Полезной. Потому оставила хозяйство и друзей.

Но среди местного «бомонда» не прижилась. Деревенская я, не ко двору в московском дворе. Вот теперь и словом перекинуться не с кем. Разве что с радио. Внучка выросла. Охота ли ей со старой бабкой сидеть. У детей тоже свои заботы, хлопоты. Прежде вязанье было мне отрадой, а теперь вот пальцы артритом скрючило.

Вздохнув, я поправила кружевную салфетку на телевизоре. Неудобно на плоский-то вешать. Ну, так с салфеткой черный экран не таким мрачным кажется. Дети смеются над моими украшениями. Говорят, такое уже не в моде. А мне их синтетические цветы и коврики не нравятся.

Вот ведь как…

В деревне и на волков с ружьем ходила. И на корову косила одна, и со всем справлялась. А тут… Расслабилась. Но ведь не отпустят обратно. Да и дом продан. В деревне родной, поди, вообще никого не осталось. Я одной из последних была. Упрямица.