С улицы дом выглядел маленьким и бедным, однако приятно было осознавать, что многие неприглядные скромные жилища туманного Лондона были и по сей день остаются убежищами изящного, лишенного вульгарности вкуса. Дом Мейриков был наполнен давно знакомыми, родными предметами, неизменно остававшимися на своих местах. Самой миссис Мейрик эти вещи напоминали время молодости и первых лет счастливого замужества, а детям казались такой же неизменной и не подлежащей критике частью мира, как заглядывавшие в окна звезды Большой Медведицы. Миссис Мейрик многим пожертвовала ради возможности сохранить любимые мужем гравюры, и ее дети изучали историю по картинам и портретам, развешанным в их комнатах. Стулья и столы также воспринимались как давние друзья и не требовали замены. И все же в маленьких комнатах, где оценщикам нечего было бы описать, кроме гравюр и фортепиано, протекала разнообразная жизнь, в которой находилось место для музыки, живописи и поэзии, хотя вряд ли можно с уверенностью утверждать, что в период крайней бедности (пока Кейт не получила прилично оплачиваемую работу) леди могли нанять служанку, чтобы та разжигала огонь в камине и подметала пол.

Мать и дочери были связаны тройными узами: семейной любовью, восхищением идеалами и трудолюбием. Все четверо дружно отвергли желание Ганса потратить часть своих денег на дополнительную роскошь и удобство для семьи, тем самым дав ему возможность заниматься живописью, не бросая университета. Привычная жизнь вполне их устраивала, а поездки в оперу (на галерку) во время кратких визитов Ганса казались пределом мечтаний.

Увидев эту счастливую семью, собравшуюся сегодня вечером в гостиной, никто не пожелал бы ей жизненных перемен.

Миссис Мейрик, живая миниатюрная женщина, была наполовину француженкой, наполовину шотландкой. Хотя ей еще не исполнилось пятидесяти лет, покрытые квакерским кружевным чепчиком волнистые волосы почти полностью поседели, однако брови оставались темными, как и глаза. Похожее на сутану черное платье с длинными рядами пуговиц подчеркивало стройную фигуру. Дочери походили на мать, только у Мэб были светлые, как у Ганса, волосы. Все в девушках отличалось простотой, начиная с локонов, надежно закрепленных на затылке в китайском стиле, и заканчивая серыми платьями с узкими юбками – вопреки модным в то время кринолинам. Воплощенные в воске, все четверо без труда уместились бы в дорожном сундуке модной леди. Единственным из всех, кто находился в комнате, крупным созданием был персидский кот Хафиз. Он торжественно возлежал в кожаном кресле и время от времени открывал огромные круглые глаза – очевидно, желая убедиться, что существа низшего порядка ведут себя пристойно.

На столе перед миссис Мейрик лежала книга Эркманн-Шатриана под названием «История рекрута». Она только что закончила читать вслух, а Мэб, выпустив из рук работу и подавшись вперед, воскликнула:

– По-моему, это самый чудесный роман в мире!

– Конечно, Мэб! – насмешливо отозвалась Эми. – Все новое и интересное непременно кажется тебе лучшим.

– Это трудно назвать романом, – возразила Кейт. – Скорее приближенная к нам мощным телескопом история жизни. Мы видим лица солдат, слышим, что они говорят, даже как бьются их сердца.

– Мне безразлично, как ты назовешь эту книгу, – снимая наперсток, поморщилась Мэб. – Хоть главой из «Откровений». Главное, что после ее прочтения хочется сделать что-нибудь хорошее, значительное. Очень всех жалко. Я становлюсь похожей на Шиллера – тоже готова обнять и расцеловать весь мир. Но пока я должна поцеловать тебя, мамочка! – Она горячо обняла миссис Мейрик.

– Всякий раз, когда ты приходишь в восторг, Мэб, работа обязательно падает на пол, – скептически заметила Эми. – Было бы неплохо закончить наволочку, не испачкав ее.

– Ох-ох-ох! – простонала Мэб, наклоняясь за вышивкой и наперстком. – Лучше бы я ухаживала за тремя ранеными рекрутами!

– Если будешь так болтать, обязательно разольешь их бульон, – не осталась в долгу Эми.

– Бедная Мэб! Не дразни ее, – заступилась мать. – Передай мне свою вышивку, детка. Продолжай переживать, а я тем временем займусь бело-розовым маком.

– Ну, мама, ты ехиднее Эми, – заключила Кейт, оценивая собственную работу.

– Ох-ох-ох! – снова простонала Мэб. – Хочу, чтобы случилось что-нибудь невероятное. Не могу сидеть на месте. Пожалуй, надо поиграть гаммы.

Мэб подошла к фортепиано и открыла крышку, остальные весело рассмеялись. В этот момент перед домом остановился кеб, а спустя секунду послышался стук дверного молотка.

– Боже мой! – испуганно пробормотала миссис Мейрик. – Уже одиннадцатый час, и Фиби легла спать.

Она поспешила в холл.

– Мистер Деронда! – услышали девочки ее голос, а Мэб сжала руки и громким шепотом провозгласила:

– Ну вот видите, и случилось невероятное!

Кейт и Эми в изумлении отложили работу и прислушались, однако ответ Деронды прозвучал так тихо, что слов разобрать не удалось, а миссис Мейрик тут же закрыла дверь гостиной.

– Понимаю, что я самым неожиданным образом испытываю вашу доброту, – продолжил Деронда, кратко изложив суть просьбы. – Но представьте, какую беспомощность я ощущаю с этим юным созданием на руках. Я не могу поручить ее чужим людям или привести в дом, полный слуг, поэтому полагаюсь на вашу милость. Надеюсь, вы не сочтете мой поступок непростительным.

– Напротив. Доверившись, вы оказали мне честь. Вполне понимаю ваши затруднения. Прошу, приведите свою подопечную в дом, а я тем временем подготовлю дочерей.

Деронда вернулся к экипажу, а миссис Мейрик вошла в гостиную и сказала:

– Мэб, тебе придется кое о ком позаботиться. Только не о раненых рекрутах, а о бедной девушке, которая в отчаянии хотела утопиться. Мистер Деронда в последнюю минуту успел ее спасти. Не зная, что делать дальше, он решил довериться нам и привез ее сюда. Он сказал, что она иудейка, но чрезвычайно образованная: знает итальянский язык и разбирается в музыке.

Крайне удивленные, девочки поднялись из-за стола, и на лицах их читалось глубокое сострадание. Только Мэб застыла в благоговейном страхе, как будто в исполнении ее желания было нечто сверхъестественное.

Тем временем Деронда открыл дверцу экипажа и произнес:

– Я привез вас к самым добрым людям в мире. Здесь есть девушки – такие же, как вы. Это счастливый дом. Разрешите проводить вас к ним?

Забыв о шляпе, девушка послушно подала руку и последовала за ним. Деронда привел ее в освещенную комнату, где в ожидании застыли четыре миниатюрные обитательницы дома. Вид бедняжки тронул бы и менее чувствительные сердца. В первую минуту незнакомка растерялась от яркого света, но увидев перед собой добрые лица, начала успокаиваться.

– Должно быть, ты очень устала, бедное дитя, – проговорила миссис Мейрик.

– Мы позаботимся о тебе, накормим тебя, мы будем тебя любить! – закричала Мэб и, не в силах сдержать порыв, схватила маленькую ладошку.

Тепло добрых сердец согрело растерянную душу: незнакомка слегка отошла назад, чтобы лучше рассмотреть ласковые лица, и тревога отступила. На миг она перевела взгляд на Деронду, словно относя всю милость на его счет, а потом снова посмотрела на миссис Мейрик и проговорила с решимостью:

– Я чужестранка. Иудейка. Вы можете подумать, что я плохая.

– Нет, мы уверены, что ты хорошая, – ни на миг не усомнившись, выпалила Мэб.

– Мы не думаем о тебе ничего плохого, бедное дитя. У нас ты в безопасности, – заверила миссис Мейрик. – Присядь. Тебе надо поесть и отдохнуть.

Незнакомка снова посмотрела на Деронду.

– Вам нечего бояться у этих добрых людей. Можете оставаться здесь, – сказал он.

– О, я ничего не боюсь. По-моему, это мои ангелы-хранители.

Миссис Мейрик хотела ее усадить в кресло, но бедняжка, словно устыдившись, что до сих пор не назвала свое имя, слегка отстранилась и заговорила:

– Меня зовут Майра Лапидот. Я приехала издалека, из Праги, совсем одна. Спасалась бегством от ужасной жизни. В Лондоне я мечтала отыскать маму и брата. Меня забрали у нее в раннем детстве. Увы, ничего не получилось. Дома, в котором мы жили, больше нет, и где она теперь, я не знаю. Я здесь давно, а денег было немного. Вот почему мне так плохо.