Не будем строго судить сэра Хьюго до тех пор, пока не выяснятся причины его поступка. Ошибки в его поведении относительно Деронды были вызваны тем вопиющим непониманием чужого сознания, особенно сознания детей, которое часто встречается даже у таких хороших людей, как баронет. Сэр Хьюго лучше всех понимал, что знакомые и незнакомые видят в Даниэле вовсе не племянника, а сына, и подозрение тешило его самолюбие. Воображение баронета ни разу не потревожил вопрос, каким образом загадочные обстоятельства рождения подействуют на самого мальчика – будь то сейчас или в будущем. Он просто любил Даниэля так, как умел любить, и желал ему всевозможного добра. Учитывая ту легкость, с которой относятся к воспитанию респектабельные джентльмены, сэр Хьюго Мэллинджер вряд ли заслуживает особенно строгого упрека. До сорока пяти лет он прожил холостяком и при этом всегда считался обворожительным мужчиной с элегантным вкусом. Что же может быть естественнее, чем отеческая забота о таком прекрасном мальчике, как маленький Деронда? Мать, возможно, принадлежала к светскому обществу и встретилась с сэром Хьюго во время его заграничных путешествий. Возражений не возникало ни у кого, кроме самого мальчика, которого ни о чем не спросили, да и не могли спросить в силу его возраста. Однако и впоследствии никто никогда не задумывался о его чувствах.
К тому времени, когда Деронда собрался поступать в Кембридж, у леди Мэллинджер уже родились три очаровательные малышки, все три – дочери к величайшему разочарованию сэра Хьюго. Желанным ребенком всегда считался сын. В отсутствие наследника титул и все состояние переходили к племяннику сэра Хьюго – Мэллинджеру Грандкорту. Относительно собственного рождения Даниэль уже не сомневался: постепенно стало совершенно ясно, что сэр Хьюго доводится ему отцом. А упорное молчание на эту тему самого баронета подсказывало, что он желает, чтобы сын так же молчаливо осознал этот факт и без лишних слов принял отношение, в котором любой посторонний наблюдатель увидел бы нечто большее, чем должная любовь и забота. Женитьба сэра Хьюго, несомненно, могла бы рассматриваться некоторыми юношами в положении Деронды как новый повод для недовольства. В то же время застенчивая леди Мэллинджер и не заставившие себя ждать девочки рисковали стать объектами презрения, поскольку привлекли к себе значительную часть обожания и средств баронета, забрав их у того, кто считал себя главным обладателем его благосклонности и внимания. Однако ненависть к вставшим на пути невинным существам – глупость, вовсе не свойственная Даниэлю. Даже негодование, в течение долгого времени жившее в душе рядом с преданностью сэру Хьюго, постепенно утратило остроту и переродилось в тупую боль.
Осознание врожденного недостатка – подобно изуродованной ноге, сомнительно скрытой обувью, – может с легкостью ожесточить эгоцентричную натуру. Однако в редких случаях способность воспринимать свое горе лишь крошечной точкой среди множества подобных горестей других переплавляет безутешную печаль в чувство товарищества и сочувствие ко всем несчастным. Изначально наполненная горячим негодованием и уязвленной гордостью впечатлительная натура Деронды заставила его еще в детстве задуматься о некоторых жизненных вопросах, придала новое направление совести, научила сочувствию и самостоятельности в принятии определенных решений – иными словами, вооружила качествами, отличавшими его от других молодых людей значительно больше, чем подаренные природой таланты.
Однажды, в конце долгих летних каникул, после путешествия по берегам Рейна вместе с наставником из Итона, Даниэль вернулся в Аббатство, чтобы провести там несколько дней перед началом семестра в Кембридже, и спросил сэра Хьюго:
– Каким вы видите мое будущее, сэр?
Ранним свежим утром они сидели в библиотеке. Сэр Хьюго призвал юношу, чтобы тот прочитал письмо заинтересованного в студенте университетского профессора. А поскольку баронет выглядел деловитым и в то же время никуда не спешил, момент показался подходящим для серьезной темы, которая еще ни разу обстоятельно не обсуждалась.
– Таким, какого ты сам желаешь, мой мальчик. Я счел необходимым предложить тебе службу в армии, но ты решительно отказался, чем очень меня порадовал. Не жду немедленного выбора: определишься, когда немного освоишься и испытаешь себя во взрослом мире. Университет открывает широкие горизонты. Тебя ждет немало интересных начинаний, а успех часто помогает осознать собственные пристрастия. Судя по тому, что вижу и слышу, я начинаю понимать, что ты можешь выбрать любое занятие по душе. Уже сейчас ты так погрузился в классические языки и литературу, что превзошел меня. А если надоест, Кембридж дает возможность серьезно заняться математикой.
– Полагаю, я должен руководствоваться и финансовыми соображениями, сэр, – покраснев, заметил Деронда. – В недалеком будущем мне придется зарабатывать на жизнь.
– Не совсем так. Конечно, я рекомендую не быть расточительным – да-да, знаю, что к излишествам ты не склонен, но заниматься тем, к чему не лежит душа, тебе не придется. Ты будешь получать достаточное содержание. Наверное, лучше сразу сказать, что ты можешь рассчитывать на семьсот фунтов в год. Такая финансовая поддержка позволит тебе стать адвокатом, писателем или заняться политикой. Признаюсь, что последний вариант мне нравится больше всего. Хочется, чтобы ты всегда оставался рядом и во всем поддерживал старика.
Деронда растерялся. Следовало поблагодарить дядю, однако другие чувства стиснули горло и связали язык. В этот момент вопрос о собственном рождении, как никогда настойчиво, требовал выхода, и все же задать его было еще труднее, чем обычно. И уж совсем немыслимым казалось услышать ответ из уст сэра Хьюго. Щедрость его выглядела тем более поразительной, что в последнее время баронет чрезвычайно заботился о деньгах и старался извлечь максимальную выгоду из пожизненного права на поместья, чтобы обеспечить жену и дочерей. У Даниэля мелькнула мысль, что деньги каким-то образом явились от матери, однако туманное предположение испарилось так же быстро, как возникло.
Сэр Хьюго, кажется, не заметил в манере Даниэля ничего странного и вскоре снова заговорил:
– Я рад, что тебе удалось прочитать немало книг, выходящих за рамки классической литературы, и в достаточной степени овладеть французским и немецким языками. Правда заключается в том, что, если человеку не суждено получить престижную должность и доход университетского профессора, чтобы писать ученые книги, вряд ли имеет смысл превращаться в греко-латинскую машину и наизусть, страницу за страницей, цитировать античные трагедии, уцепившись за любую предложенную строку. Занятие, разумеется, чрезвычайно достойное, но в реальной жизни никто не играет в подобные игры. И вообще хотелось бы обратить твое внимание, что излишек цитат любого рода, даже английских, портит речь. Невозможно жить в относительном душевном покое, не закрывая глаза на тот факт, что все на свете уже было сказано, причем значительно удачнее, чем можем сказать мы. Если уж речь зашла о научной деятельности, то мне доводилось видеть профессоров, занявших видное положение в обществе. В нужное время и в нужном месте они способны поразить всех вокруг своей ученостью, что способствует успехам в политике. Такие люди всегда нужны, так что, если чувствуешь склонность к профессорской стезе, возражать не стану.
– Полагаю, шансы невелики. Надеюсь, вы не очень разочаруетесь, если я не окончу университет с дипломом высшей степени.
– Нет-нет. Я желаю, чтобы ты выглядел достойно, но, ради бога, не стремись уподобляться такому исключительному идиоту, как молодой Брекон: он получил степень бакалавра первого класса по двум дисциплинам, и с тех пор ни на что не годен, кроме вышивания подтяжек. Я хочу, чтобы ты нашел свое место в жизни. Я не против нашей университетской системы: нам необходимо общее умственное развитие, чтобы противостоять хлопку и капиталу, особенно в парламенте. Греческий язык я полностью забыл, и если бы вдруг пришлось перевести строфу, сразу получил бы апоплексический удар. Однако он сформировал мой вкус. Не побоюсь сказать, что благодаря греческому я стал лучше владеть английским.
