Миссис Мейрик передала газету Мэб и тяжело вздохнула.

– Должно быть, бедняжка очень любила мужа, раз прыгнула за ним в море.

– Думаю, что это произошло случайно: не иначе как у нее случилось небольшое помутнение рассудка, – насмешливо поморщился Ганс и сел возле Майры. – Кому понравится ревнивый баритон с ледяным взглядом, всегда поющий соло? Можете не сомневаться: именно эту роль исполнял ее муж. Так что утонул он весьма удачно. Теперь герцогине ничто не мешает выйти замуж за человека с прекрасной шевелюрой и взглядом, от которого она будет не замерзать, а таять. Ну а меня пригласят на свадьбу и славно угостят.

Майра стремительно поднялась и, устремив на Ганса горящие гневом глаза, взволнованно заговорила:

– Мистер Ганс, не следует насмехаться над чужим горем! Мистеру Деронде ваши слова не понравились бы. Почему вы считаете, что ему повезло? Разве можно так легко рассуждать о жизни и смерти? Откуда вам известно, что ему повезло, если он любит миссис Грандкорт? Напротив, для него это огромное зло. Эта женщина заберет его у моего брата – я точно знаю, что так и будет. Если сердце моего брата будет разбито, мистер Деронда не назовет это удачей.

Неожиданная перемена, произошедшая в Майре, поразила всех. В эту минуту ее лицо дышало гневом, достойным ангела Итуриэля[84]. Бледная настолько, что побелели даже обычно яркие губы, она стояла над несчастным Гансом, который был потрясен и сгорал от стыда.

– Я жестокий глупец. Я признаю свою вину и забираю обратно каждое сказанное слово, – нервно признался он после мучительно долгого молчания. – Сейчас пойду и повешусь, как Иуда, – если только позволительно здесь о нем вспомнить. – Даже в горестный момент Ганс не смог обойтись без шутки.

Однако гнев Майры не утих. Да и было ли это возможно? Не произнеся больше ни слова, она села за фортепиано и поставила перед собой ноты, как будто снова собиралась играть.

– Майра справедливо тебя отругала, Ганс, – произнесла Мэб. – Ты постоянно упоминаешь о мистере Деронде не к месту. А шутки насчет его женитьбы на миссис Грандкорт вообще ужасны. Должно быть, мужской ум погружен во тьму, – добавила она презрительно.

– Именно так, милая, – тихо ответил Ганс и отошел к окну.

– Думаю, Мэб, нам пора продолжить. Урок еще не закончен, – проговорила Майра более резким, чем обычно, голосом. – Спой еще раз, или лучше спеть мне?

– О, пожалуйста, спой ты, – попросила Мэб, радуясь возможности отвлечься.

Майра особенно проникновенно исполнила арию Альмирены из оперы Генделя «Ринальдо», после чего встала и поспешно сказала:

– Мне пора домой. Эзра ждет.

Она молча подала руку миссис Мейрик, а не поцеловала ее, как обычно, однако матушка притянула ее к себе и тихо, примирительно проговорила:

– Да благословит тебя Господь, дитя мое.

Майра почувствовала, что резкой отповедью в адрес Ганса обидела миссис Мейрик, и пожалела, что проявила к доброй хозяйке черную неблагодарность.

Тем временем Ганс поспешно схватил шляпу и приготовился открыть дверь.

– Послушай, Ганс, – с тщательно замаскированной сестринской нежностью остановила брата Мэб, – не стоит провожать Майру. Я уверена, что твое общество будет ей неприятно. Сегодня ты был дерзок.

– Я только прослежу, чтобы с ней ничего не случилось, – упрямо возразил Ганс.

Майра промолчала, и они вышли на улицу. Ей не хватило мужества заговорить первой: сказанные недавно слова теперь казались излишне прямолинейными и суровыми, однако те, что жили в сердце, прозвучали бы еще строже. К тому же она не могла избавиться от противоречивых мыслей по поводу странного и страшного события, случившегося с четой Грандкорт.

Ганс, в свою очередь, тоже погрузился в раздумья. Гнев Майры побудил по-новому взглянуть на ситуацию, а следом пришло горькое осознание собственной глупости. Как можно было не догадаться раньше? Что, если Деронда занимает в сердце Майры большее место, чем подобает спасителю и благодетелю? Тревожное предположение, к чести Ганса, было неэгоистичное. Он не сомневался в серьезном чувстве между Дерондой и миссис Грандкорт, и развеять эту уверенность могло лишь неопровержимое свидетельство.

То, что Деронда неодобрительно относился к повышенному вниманию, которое Ганс проявлял к Майре, мистер Мейрик объяснял заботой друга о молодой девушке с зависимым положением. А твердая уверенность Деронды в том, что Майра не ответит взаимностью никому, кроме еврея, естественным образом исключала и самого Даниэля из числа счастливчиков, поскольку Ганс разделял общее мнение и считал друга сыном сэра Хьюго Мэллинджера.

Таким образом, он был спокоен в отношении чувств Деронды и даже обрадовался, узнав, что миссис Грандкорт овдовела, так как теперь ничто не мешало их союзу. Однако откровенная вспышка Майры не только выдала ее страстные чувства к Даниэлю, но и повергла Ганса в глубокую меланхолию. Впрочем, меланхолия оказалась бы еще глубже, если бы он знал об устремленных к девушке надеждах самого Деронды. Мужчина легче переносит свое несчастье, зная, что и его возлюбленная так же несчастлива в любви. По крайней мере, именно такие противоречивые чувства испытывал Ганс: разделяя страдания Майры, был благодарен Деронде за то, что друг любит другую. Ганс не мог прямо объяснить Майре, что понял ее вспышку гнева, а потому надеялся, что его молчание станет наилучшим средством утешения страдающего сердца.

Когда они подошли к дому Майры, Ганс умоляюще взглянул на нее, протянул на прощание руку и робко вымолвил:

– До свидания.

– Разве вы не зайдете, чтобы повидать брата? – с нежной грустью спросила Майра.

– С вашего позволения, – ответил он, расценивая приглашение, как знак прощения.

Горе уже почти улетучилось, уступив место романтическим мечтам о том, как тихая преданность Ганса сделает его незаменимым для Майры. А в отношении ее происхождения молодой человек чувствовал себя во всеоружии, ибо кто не слышал вымышленную или правдивую историю о женщине, пожертвовавшей своей религией ради любви? И если сердце Майры опрометчиво устремилось к христианину Деронде, то это лучшее тому подтверждение. Надежда Ганса, словно птичка, вновь воспарила, невзирая на тяжелые обстоятельства.

Они нашли Мордекая необыкновенно счастливым. В руке он держал письмо, а глаза его сияли спокойным торжеством. Как только мужчины поздоровались, Майра нежно обняла брата и взглянула на письмо, не осмеливаясь спросить, от кого оно.

– Письмо от Даниэля Деронды, – пояснил Мордекай, отвечая на молчаливый вопрос. – Короткое. Он только сообщает, что надеется скоро вернуться. Непредвиденные обстоятельства задержали его. Обещание новой встречи с ним стало для меня лучом света среди туч, – продолжил Мордекай, обращаясь к Гансу. – Вас его возвращение тоже обрадует. Разве у него не два верных друга?

Майра незаметно ускользнула в свою комнату, опустилась на стул и прижала ладони к вискам, словно внезапно ощутила острую головную боль. Потом встала, подошла к умывальнику и, плеснув холодной водой в лицо и на волосы, так что локоны покрылись хрустальными каплями, предстала свежим цветком, только что раскрывшимся среди блестящей от росы травы. С облегчением выдохнув, она надела домашние туфли, после чего снова присела на стул. Две минуты, проведенные в раздумьях, показались ей вечностью, она вздрогнула, словно очнувшись, и поспешила вниз, чтобы приготовить чай.

Майра будто вернулась к прежней жизни. Она помнила, что должна учить партии, репетировать, а по вечерам выходить на сцену, чтобы играть и петь; должна скрывать свои страдания от отца – и чем тяжелее становилась жизнь, тем более она таилась. Сила характера давно нашла выражение в ангельском терпении, так что сегодняшнее напряжение чувств быстро переросло в спокойное восприятие горя – знакомого спутника прежних лет. Однако, хотя Майра двигалась и говорила, как обычно, проницательный наблюдатель заметил бы, что это внешнее спокойствие – результат сдерживаемой внутренней борьбы.