Мордекай умолк, а Деронда почувствовал, что это молчание – ожидание надежды, и проговорил:
– Окажите мне честь: поверьте, что я вовсе не склонен считать ваши слова бредом. Я слушаю и стараюсь вас понять без тени предубеждения, тем более что обладаю опытом, который заставлял меня интересоваться историей духовного предназначения, которое люди добровольно избирают в юности.
– Духовное предназначение, – повторил Мордекай и с сомнением уточнил: – В юности? Но моя душа созрела еще в детстве. Она жила среди людей, возродивших в Средние века наш древний язык и соединивших веру наших отцов с философией неиудеев. Моя душа путешествовала по Испании и Провансу; спорила с Ибн Эзрой[62]; бороздила моря вместе с Иегудой Галеви[63]; слышала воинственные крики крестоносцев и стенания попранного Израиля. Обретя дар речи, она заговорила на древнем языке, оживленном кровью их страсти, их печали, их мученической веры.
Мордекай снова умолк, но тут же громко, хрипло прошептал:
– Пока эта душа заключена во мне, она не познает ничего иного.
– Значит, вы писали только на иврите? – спросил Деронда.
– Да… – ответил Мордекай с глубокой печалью. – В юности я забрел в эту одинокую пустыню, не чувствуя, что это пустыня. Вокруг стояли ряды великих усопших, и они меня слушали, но вскоре выяснилось, что живые глухи к моим стихам. Поначалу жизнь казалась долгой дорогой. Я осознал, что часть еврейского наследия заключается в неизбывном терпении; другая часть состоит в искусстве постигать разнообразные методы и находить плодородную почву там, где другие земледельцы приходят в отчаяние. Но Предвечный решил иначе. Мне довелось пережить тяготы, знакомые огромному большинству тех, кто рожден женщиной: меня настигли семейные проблемы. Пришлось работать и заботиться не только о себе. Затем я снова оказался в одиночестве, но ангел смерти уже повернулся и поманил своим крылом, и с тех пор я постоянно ощущал на своем пути его присутствие. Но я не оставил своего дела, я умолял о внимании и помощи. Я обращался к сынам нашего народа – богатым, влиятельным и знатным евреям, но никто не хотел меня слушать. Я встречал осуждение или жалость, получал милостыню. Ничего странного. Я выглядел бедным и повсюду носил с собой узелок с письменами на иврите. Я говорил, что наши главные учителя совращают нас с истинного пути. Ученые и торговцы были слишком заняты, чтобы меня слушать. Один из них презрительно заявил: «Книга мормонов никогда не зазвучит на иврите; если ты собираешься обратиться к нашим образованным мужам, то вряд ли сможешь чему-нибудь их научить». И в этом он не ошибся.
В последних словах послышалась горькая ирония.
– Но хоть вы и приучили себя писать на иврите, мало кто владеет английским языком более совершенно, – заметил Деронда, желая намекнуть на новую попытку, в которой он и сам мог бы оказать содействие.
Мордекай медленно покачал головой и ответил:
– Слишком поздно. Слишком поздно. Я больше не могу писать. Все мои сочинения будут напоминать вот это мучительное дыхание. Однако дыхание может вызвать хотя бы жалость, а сочинения – нет. Если я начну писать на английском, то стану похож на человека, созывающего ударами по деревянной доске тех, кто привык к звону колокола. Душа моя чутко слышит фальшивые ноты в родной речи, а новые сочинения уподобятся вот этому телу. – Мордекай развел руками. – В глубине его может таиться Руах-хаа-Кодеш[64] – дыхание божественной мысли, однако люди улыбнутся и воскликнут: «Бедный еврей!» – причем шире прочих улыбнутся сыны моего народа.
Мордекай опустил руки и печально склонил голову, словно на миг утратил надежду. Вызванное собственными словами отчаяние парило над ним, крыльями затмевая солнце. Он внезапно погрузился во тьму.
– Я сочувствую вам. Искренне сочувствую, – проговорил Деронда чистым глубоким голосом, который сам по себе нес утешение. – Но простите, если говорю поспешно: то, что вы написали, вовсе не обречено на безвестность. Доступны средства к напечатанию вашего труда. Если вы готовы положиться на меня, то заверяю вас: я сделаю все необходимое, чтобы люди прочитали ваши творения.
– Этого мало, – быстро ответил Мордекай с прежней энергией. – Надежды мои простираются значительно дальше. Вы должны не только помочь, но и стать моей душой: верить в то же, во что верю я; действовать по моим законам; разделять мои надежды; созерцать те образы, на которые я указываю; видеть славу там, где вижу ее я! – С этими словами Мордекай подошел к Деронде и крепко сжал его руку. От лица старика словно исходило сияние. Была видна его непоколебимая уверенность в Деронде. – Вы станете продолжением моей жизни, – заговорил он снова. – Она возродится в вас и даст плоды. Вам достанется столетиями копившееся наследие евреев. На моем коротком веку целые поколения встретились в моей душе, как встречаются люди на мосту, передавая друг другу свои мысли и чувства. Мост уже не выдерживает, того и гляди рухнет, но я нашел вас. Вы пришли вовремя, чтобы принять наследие, которое отвергнет нечестивый сын только потому, что земли, усеянной могилами, не должны коснуться ни плуг, ни борона, ни лопата золотоискателя. Вы примете священное наследие иудеев!
Деронда стал едва ли не таким же бледным, как Мордекай. Стремительно, подобно страху из-за надвигающегося потопа или пожара, в душе его возник ужас. Он боялся не только разочаровать человека, причитавшего истово, словно в предсмертной молитве, но и не оправдать возложенных на него надежд. Подчиняясь благородному инстинкту, прежде чем заговорить, Деронда бережно накрыл ладонью руку старика и только после этого неторопливо, словно сознавая, что может ошибаться, произнес:
– Вы не забыли то, что я сказал во время нашей первой встречи? Помните, что я не принадлежу вашему народу?
– Это не может быть правдой, – немедленно прошептал Мордекай, ничуть не удивившись.
Наступило молчание. Деронда не мог ничего ответить, сознавая, что эти слова: «Это не может быть правдой» – начали заражать и его. Мордекай же, слишком глубоко погруженный в важность духовной связи с Дерондой, чтобы следить за своей речью, неожиданно добавил:
– Вы не уверены в своем происхождении.
– Откуда вам это известно? – быстро спросил Даниэль, отшатнувшись от него.
– Просто знаю. Знаю! Иначе для чего вся моя жизнь?! – воскликнул он тихо, но настойчиво. – Скажите мне все. Скажите, почему отрицаете, что вы еврей?
Он не мог представить, что его вопрос заденет самую чувствительную струну собеседника. Неизвестность происхождения, которая питала единственную надежду Мордекая, постоянно была источником страданий для Даниэля, угрожая смениться болезненной правдой о матери. Однако момент обладал не только новым, но и торжественным смыслом: любая отговорка могла превратиться в подлый отказ исполнить возложенную на него миссию. После долгого молчания он с усилием заговорил:
– Свою мать я никогда не знал и не имею о ней никаких сведений. Ни одного мужчину я не называл отцом, но уверен, что мой отец – англичанин.
Голос Даниэля дрожал от волнения, когда он впервые признался этому странному человеку.
– Все определится. Все узнается! – торжествующе воскликнул Мордекай. – Я искал вас много лет, и наконец нашел. Значит, и остальное придет, непременно придет.
– Мы не должны забывать о том, что не всегда наши надежды осуществляются на деле, – напомнил Деронда, стараясь говорить как можно мягче: он не желал обидеть Мордекая, но и не хотел давать пищу его мечтам.
Лицо Мордекая сияло от счастья, и даже последние слова Деронды не омрачили его.
– Вы напоминаете мне о том, что я нахожусь во власти иллюзий, что вся история веры нашего народа – одна иллюзия. Принимаю все оговорки. – Здесь Мордекай на миг умолк, а потом склонил голову и хриплым шепотом изрек: – Так может стать и с моей верой, если вы превратите ее в иллюзию. Но вы этого не сделаете.
