И тут её взгляд упал на что-то чужеродное. На сложенный листок бумаги и старую, мятую фотографию. На секунду Ира застыла, будто ожидала подвоха. Потом медленно взяла находку, мельком взглянув. Дрожащими пальцами она скомкала бумагу и снимок в тугой комок, сжав его в кулаке так сильно, что побелели костяшки пальцев. В груди что-то скрипнуло, как ржавый замок. Ира скрипнула зубами, едва сдерживая вспыхнувшую ярость.

На лекцию идти расхотелось окончательно. Сжав кулак с мятыми обрывками своего прошлого, она повернулась на каблуках и быстрым шагом направилась наверх, туда, где можно было спрятаться от посторонних глаз. Где можно было хотя бы на миг остаться собой.

На крыше колледжа царила тишина. Лёгкий ветерок лениво трепал волосы. Осеннее солнце слабо, но настойчиво касалось кожи, будто пытаясь согреть её через все страхи и тревоги.

Ира опустилась на холодный бетон, вытянув перед собой длинные ноги в чёрных капронках, чуть коснувшихся пыльной поверхности. С минуту просто сидела, всматриваясь вдаль, в безмятежное голубое небо, а потом медленно откинулась назад, ложась на крышу.

Руки, переплетённые за головой, принимали солнечное тепло, а мысли продолжали стучать в черепную коробку тяжёлыми каплями.

«Пока что до Стаса не дотянуться…» — мелькнуло в голове.

А стоит ли вообще играть в его грязную игру? Стоит ли тратить силы и время на борьбу с прошлым, которое так крепко держит за горло? Ответов не было. Лишь пустота. Лишь тяжесть в груди.

Ира резко села, бросив короткий взгляд на комок бумаги в руке. Беспомощность, эта едкая, липкая эмоция, поднималась в ней, как кислота по горлу. Она стиснула кулаки, зажмурилась, стараясь не закричать в пустое, равнодушное небо. Но даже в этом отчаянии было что-то живое. Что-то сильное. Что-то несломленное.

Дверь на крышу скрипнула, впуская полоску тусклого света, и послышались осторожные, приглушённые шаги.

Ирина, не оборачиваясь, согнув одну ногу в колене с кривой улыбкой бросила в пространство:

— Надо же… такой зануда и отличник прогуливает пары.

В ответ — ни слова. Только знакомая тяжесть на плечах: чья-то тёплая, пахнущая домом и чем-то неуловимо личным толстовка аккуратно легла ей на спину. Ирина прикрыла глаза. Толстовку узнала мгновенно. Дима опустился рядом, сел молча, почти не касаясь её, и уставился куда-то вперёд, в бесконечно далёкое осеннее небо.

Он выглядел непривычно спокойным. Лицо — словно высечено из камня, без эмоций, только усталость тенью лежала под глазами.

Ира подняла голову, посмотрела на него долгим взглядом и тихо спросила:

— Почему ты не можешь избавиться от этой своей… зависимости ко мне?

Голос её был мягким, почти ласковым, но за ним пряталась глубокая, едва заметная печаль. Дмитрий медленно повернул голову, взглянул на неё. Его губы чуть дрогнули, словно он подбирал нужные слова, и только спустя долгую паузу он тихо произнёс:

— Пытался. Каждый день убеждал себя, что ненавижу тебя… за всё. Но душа всё равно тянется. Как бы я ни пытался её удержать.

Ирина опустила взгляд, сжала край толстовки в пальцах. Несколько мгновений в воздухе между ними витала почти осязаемая тишина, наполненная тем, что не было произнесено вслух.

— Странно, — наконец сказала она, — что твой гнев так и не обрушился на меня. Я… ожидала.

Дима горько усмехнулся, опустив взгляд на бетон крыши.

— Если бы всё было хорошо… мои родители бы не развелись, — тихо проговорил он, подбирая слова осторожно, будто боялся нарушить хрупкую тишину. — Ты просто была толчком. Маленькой искрой. Всё равно бы вспыхнуло. Ты… лишь приблизила то, что было неизбежно.

Ирина не сразу ответила. Она долго сидела молча, слушая, как ветер играет прядями её волос, чувствуя, как внутри что-то медленно отпускает. Может, они оба слишком долго держали в себе чужую вину, чужую боль. Может, пришло время просто быть рядом — без требований, без оправданий. Ирина чуть наклонила голову, её волосы скользнули по плечу, заслоняя часть лица.

Дима молчал, ожидая. Где-то в глубине души он надеялся, что она доверится ему, расскажет о том, что терзает её… Но Ира не спешила открываться. Вместо этого она вдруг спросила, не поднимая глаз:

— А как твоя мама пережила развод?

Дима задумался, медленно поворачивая в руках тонкую нитку от толстовки.

— Нормально… — наконец сказал он, слегка пожав плечами. — Работает на вахте. Две недели там, потом неделя дома. Так легче. Меньше времени думать о прошлом.

Он повернул голову к Ире. Лицо её было почти бесстрастным, только в глазах блестела какая-то потаённая тоска.

— А у тебя какие отношения с отцом? — спросил он тихо.

Ирина еле заметно нахмурилась. Казалось, она подбирала слова, чтобы не выдать слишком много лишнего.

— Федор… — медленно начала она, — всегда играет роль безутешного отца. Знаешь, такого трагического героя, который растерян, разбит горем… Женщины на это клюют.

А потом… — она криво усмехнулась, — потом он их бросает. Как будто ничего и не было. Дима нахмурился, не веря в услышанное.

— И что… — он запнулся, подбирая слова, — отец не участвует в твоей жизни?

Ирина засмеялась коротко, без радости, и покачала головой.

— Ему не до этого, — сказала она спокойно. — Я для него вроде… живого оправдания. Дочь, которую можно показать, когда нужно вызвать сочувствие. А так — сама по себе.

Она откинулась назад, снова опираясь на ладони, глядя в осеннее небо. Ветер перебирал её волосы, прядь за прядью, как будто пытаясь утешить. Дима сидел рядом, чувствуя, как внутри поднимается странное, плотное чувство — смесь жалости, злости и… чего-то ещё, более глубокого. Ира была сильной. Но эта сила стоила ей слишком многого.

Дима медленно протянул руку и осторожно обхватил её пальцы. Они были тонкими, почти прозрачными, как будто вырезанными из хрупкого фарфора. Холодные до ломоты. Не раздумывая, он подтянул её ладонь ближе к своему лицу и осторожно подул на неё, грея своим тёплым дыханием. Ира замерла. Казалось, даже ветер стих, давая место этой тишине.

Её серые глаза широко раскрылись, почти не моргая, словно боялись упустить хоть миг происходящего. В них плескались неподдельные эмоции — удивление, растерянность… и что-то ещё, хрупкое, неясное, словно рождённое здесь и сейчас.

Дима не отпускал её руку, глядя на неё снизу вверх, тихо, почти неслышно. Взгляд Иры был полон внутренней борьбы — словно она стояла перед обрывом и не знала: шагнуть вперёд или отступить.

На щеках девушки выступил лёгкий румянец, едва заметный на фоне осеннего света. Она не отдёрнула руку. И это было важнее любых слов.

Время, казалось, остановилось, сжавшись в этот один-единственный момент между ними.

Максим сидел на парте, раскачиваясь вперёд-назад на руках, и прищуренно смотрел на друга.

— Ты изменился, Димон, — протянул он, будто делал важное открытие. — Явно попал под её влияние.

Дима усмехнулся уголком губ и качнул головой.

— С удивлением понял… что мои чувства к ней не угасли, — произнёс он тихо, словно вслух признавался самому себе.

Максим удивлённо вскинул брови:

— Даже с учётом того, что ты знаешь о её манипуляциях⁈

Дима медленно кивнул. И в этом кивке было странное спокойствие — без драмы, без злости, просто факт, принятый и осознанный.

Максим выдохнул и хлопнул его по плечу, чуть сильнее, чем требовалось:

— Прорвёмся, брат. Ты же знаешь.

Дима коротко улыбнулся.

— Слушай, проведи сегодня занятие с ребятами сам? Мне нужно кое-что сделать.

Макс кивнул без лишних вопросов:

— Без проблем.

Когда остальные начали собираться, Дима незаметно занял дальний компьютер, специально выбрав место, где монитор был развёрнут к стене. Пальцы уверенно забегали по клавишам, вызывая нужные программы.

Вскоре на экране мелькнуло знакомое окно подключения.

Смартфон Иры.

Изображение подгрузилось быстро. Девушка шла по узкой тропинке к своему дому, на ходу ловя волосы, растрёпанные ветром. Солнце играло бликами в её светлых прядях. Дима смотрел, не мигая, сжимая мышку так, что побелели пальцы. Что-то в её походке — быстрой, чуть упрямой — сжимало сердце сильнее любого признания.