Я выхожу из комнаты и не оглядываюсь. Закрываю ее на большой замок, коридор тянется длинным, грязным туннелем.

Мне надо поторопиться.

Когдаон ждет, я всегда приду.

ГЛАВА 5.

Маша

Я крадусь по больнице.

Здесь все серое: стены, пол, старая плитка под ногами холодит подошвы. Лампы в коридоре гудят тихо и устало.

Ночь делает больницы особенно беззащитными.

Здесь пахнет лекарствами и хлоркой. Чистотой, в которой нет жизни. Я прохожу мимо длинного ряда закрытых дверей и стараюсь не шуметь. Все спят, пациенты, охранник у входа, даже он клюет носом над своим журналом.

В таких местах время тянется медленно.

Я люблю эту больницу и ненавижу ее одновременно. Люблю, потому что здесь меня ждут. Ненавижу, потому что каждый мой приход означает, что все по-прежнему плохо.

Коридор поворачивает направо, потом еще раз. Палаты одинаковые, как близнецы. Но я знаю дорогу наизусть, могла бы дойти с закрытыми глазами.

Нужная дверь расположена в конце. Палата сто двенадцать.

Я останавливаюсь, медленно выдыхаю, как перед прыжком в воду. А сердце болезненно сжимается в комочек.

Ладонь ложится на ручку двери, я приоткрываю ее совсем чуть-чуть и заглядываю внутрь.

Сначала вижу окно, черный прямоугольник ночного города за ним. Потом вижу кровать.

Миша лежит поверх одеяла. Он бледный, худенький, будто стал еще меньше за эти месяцы. Свет тусклого ночника, висящего над кроватью, выхватывает острые ключицы, тонкие руки с синяками от капельниц. Рядом на тумбочке раскрыта книжка про космос, которую он читает уже по десятому кругу.

Мой маленький упрямый герой.

Он вдруг открывает свои светлые и глаза поворачивает голову.

— Маруся!

Я вхожу в палату уже не крадучись. Кидаю сумку прямо на пол, подлетаю к кровати и обнимаю его так крепко, как могу. Он пахнет этой больницей, бинтами и детским шампунем. Родным и до слез знакомым.

— Привет, Мишутка. Я тут.

Он утыкается носом мне в плечо.

— Я знал, что ты придешь, — шепчет он доверчиво. — Ты всегда приходишь.

Конечно, прихожу. Я не могу иначе.

Я глажу его по взъерошенным волосам. Он улыбается, смотрит на меня так, будто я самый близкий человек на всем белом свете.

Так и есть. И именно поэтому я не имею права отчаиваться.

— Ты как? — спрашиваю тихо.

— Нормально, — отвечает он важно. — Только скучно и кормят невкусно.

Я смеюсь сквозь ком в горле.

— Потерпи еще немного.

Он кивает, веря мне безоговорочно. А я снова обнимаю его и смотрю в черное окно.

Там живет город, в котором мне нужно быть сильной. Здесь живет мальчик, ради которого я готова на все.

Дверь тихо открывается.

В серый прямоугольник коридорного света вплывает медсестра в белом халате, с почти развалившейся дулькой и добрыми глазами.

Это она мне звонила, она всегда так делает, когда дежурит ночью.

— Ну что, ночные нарушители режима, — шепчет она ласково. — Обнимашки закончены.

Ирина Витальевна – единственное и по-настоящему теплое пятно в этой холодной больничной ночи. Когда ее дежурство, мир становится чуть терпимее. Она разрешает мне побыть с Мишей дольше, делает вид, что не замечает рюкзака под кроватью и моих слишком поздних визитов.

Я чмокаю брата в макушку.

— Спи, Мишутка. Я рядом.

— Не уходи далеко, — просит он сонно.

— Не уйду.

Я выхожу вслед за Ириной Витальевной в коридор. Дверь палаты снова закрывается, отрезая нас от маленького островка света.

Серость возвращается мгновенно. Где-то далеко кашляет старый пациент, за окном чернеет ночь.

— Ирина Витальевна, никаких новостей нет? — спрашиваю я, заранее боясь ответа.

Она останавливается, затем тяжело вздыхает и качает головой.

Этого для меня достаточно.

Я прислоняюсь к стене, холод пробирается под куртку.

Время истекает, я чувствую это кожей.

Деньги на операцию я почти собрала работой, о которой никому не расскажешь. Я складывала их, как кирпичики, строила из них надежду.

А надежда все равно трещит по швам, потому что донора так и нет.

Я закрываю глаза на секунду, голова тяжелая, как после бессонной недели.

Я сама подошла на донорство, как сестра. Думала: вот оно, логичное и правильное решение. А потом врач посмотрел на меня внимательно и честно сказал, что риск большой. Что мое сердце может не выдержать наркоза, что иногда любовь – это не только смелость, но и умение остановиться.

Я тогда вышла из его кабинета и впервые по-настоящему расплакалась в больничном туалете, где все так же пахло хлоркой.

Черная полоса какая-то.

Мне не на кого переложить эту тяжесть, не с кем разделить страх. Я сама за себя, но сейчас одной быть особенно трудно.

— Держитесь, Машенька, — шепчет медсестра и касается моего локтя.

Я киваю. Конечно, держусь.

Но какими бы умными ни были мои схемы, в этой истории все решают не деньги. А чудо, которое никак не происходит.

Я отталкиваюсь от стены.

— Спасибо вам, — говорю Ирине Витальевне и иду обратно к палате, к своему единственному смыслу.

Мишутка быстро засыпает в моих объятиях, а я не могу, сна нет ни в одном глазу. За окнами еще темно, только небо над крышами начинает бледнеть.

Я выхожу из палаты тихо, оставив Мишу досыпать. Он снова поверил мне, что все будет хорошо, что я справлюсь.

Я должна была справиться.

В коридорах медсестры переговариваются шепотом. Где-то катят тележку с анализами. Жизнь просыпается медленно и неохотно.

Я спускаюсь по лестнице, ступени стерты тысячами шагов, перила холодные. На улице все так же темно.

Лицо обдает холодом, я застегиваю куртку под самый подбородок и иду вдоль старой больничной стены к калитке.

Я пересекаю двор, топаю мимо парковки больницы, где сонно дремлют машины. Черные силуэты, редкие блики на стеклах, мигающая лампа у шлагбаума.

Город спит.

Я почти прохожу парковку, когда все происходит мгновенно.

Я ощущаю резкий рывок. Меня хватают сзади. Чужая и огромная рука моментально зажимает мой рот так крепко, что звук застревает в горле.

— Тихо, — слышу я над самым ухом незнакомый голос.

Я пытаюсь вырваться, но сильные пальцы впиваются в плечо, сумка падает на асфальт, ноги подкашиваются.

Меня запихивают в черный тонированный минивэн без номеров. Эту деталь я отмечаю сразу. Дверь хлопает, и машина сразу трогается с места.

Кажется, моя черная полоса только что стала по-настоящему черной.

ГЛАВА 6.

Сергей

Я просыпаюсь за минуту до будильника.

Привычка, въевшаяся под кожу. Тело само знает, когда пора вставать. Комната темная, за окном только начинает сереть, город только-только просыпается.

Встаю сразу и без лишних мыслей.

В моей квартире идеальная тишина и чистота. Здесь ничего не валяется просто так. Каждая вещь лежит на своем месте, как и должно быть. Я не люблю хаос, до скрипа в зубах уважаю порядок. Поэтому увидеть меня с шваброй в руках – привычное дело, жизнь научила многому.

Завтрак? Не, не слышал. Есть что-то жидкое и горячее, что называется «кофе» и что превращает меня в человекоподобного боевого робота. Тарелки не нужны, ложки тоже. Я тренирую терпение, а не желудок.

Кофе варится быстро. Черный, крепкий и без сахара. Пьешь, и понимаешь: мир терпим. Вырубили свет – терпим. Соседи орут – терпим. Дома мышь завелась – терпим. Все можно пережить с кофе.

Пока он немного остывает в кружке, я проверяю телефон. Сообщений нет. Значит, ночная слежка прошла спокойно. Объект живет в коммуналке на окраине города, стандартное гнездо для тех, кто не хочет светиться и в котором не задают лишних вопросов. Последний отчет – вернулась домой и здание не покидала.

Надеваю спортивки, выхожу из дома. На улице прохладно. Я бегу привычным маршрутом, слушая собственное дыхание. Тело работает четко, мышцы помнят нагрузку. Голова – чистая.