Ручки золотые — это правда. Я быстро научилась. Френч, градиент, даже простые рисунки. Бабушка гордится, но не показывает. Соседки платят по пятьсот рублей — негусто, но на жизнь хватает. Плюс пособие по беременности. Плюс бабушкина пенсия. Мы крутимся.

Самое сложное — не деньги. Самое сложное — это страх.

Он приходит по ночам. Я лежу на своем диване (бабушка спит в комнате, я в зале) смотрю в потолок и слушаю, как за окном шумит ветер. И думаю: найдут? Узнают? Приедут?

Я сменила номер телефона. Старую симку выбросила в первый же день. Никому не сказала, куда еду. Даже Свете. Особенно Свете. Я люблю её, но она — трепло. Не со зла, а по душевной широте. Сболтнёт кому-нибудь, а тот — другому. И дойдёт до Жанны. Или до него.

Соцсети я удалила все. ВКонтакте, Нельзяграмм — к чёрту. Пусть чистый лист. В интернете меня нет. Как будто Лерочка растворилась, испарилась, ушла в подполье.

Скорее всего, он меня ищет. Или нет. Может, уже забыл. Жанна, бизнес, этот огромный дом — ему не до какой-то горничной. Тем более такой, которая сбежала как вор в ночи.

Я закрываю глаза и говорю себе: так надо. Так безопаснее. Для меня. Для ребёнка.

А сердце ноет.

Глупое сердце.

— Лерка! — кричит бабушка с кухни. — Там тебе клиентка пришла, что ли. Глаша из восьмого дома, ногти, говорит, слоятся.

— Иду, — вздыхаю я.

Живот уже мешает наклоняться. Приходится ставить стул боком, выворачиваться. Клиентки — женщины бывалые, не стесняются:

— Ой, а срок-то какой?

— Скоро уже.

— А муж где?

— В командировке.

— Ох уж эти командировки, — Глаша качает головой, суёт мне в руку свои обкусанные ногти. — Мой тоже вечно пропадал. Потом оказалось, что не на работе, а у любовницы.

Я молчу. Запиливаю. Думаю о своём.

Вечером, когда последняя клиентка уходит, бабушка ставит на стол ужин. Картошка с грибами, солёные огурцы, свой хлеб. Я ем за двоих, бабушка смотрит одобрительно.

— У тебя щёки появились, — говорит она.

— Спасибо, ба.

— Не за что. Хоть не заморышем будешь ходить.

Мы моем посуду, я вытираю, она ставит на место. Потом пьём чай с мятой — бабушка уверяет, что от неё животик не болит. Потом я иду в зал, расстилаю диван, укрываюсь пледом.

За окном уже темно. Собака соседская иногда тявкнет. Петухи давно смолкли. Я закрываю глаза и слушаю, как бабушка шаркает тапками, выключает свет, идёт в свою комнату.

— Спокойной ночи, Лера.

— Спокойной ночи, ба.

Тишина.

И вдруг — лай.

Не соседская собака. Наша. Бобик — старый, ленивый, обычно он даже на кошек не реагирует, но сейчас он заливается так, будто увидел волка.

— Что там? — шепчет бабушка из комнаты.

— Не знаю.

Я сажусь на диван, и сердце колотится. В темноте не видно, но я нащупываю ногами тапки, встаю, подхожу к окну.

На улице в окно светят фары.

Яркие, белые, режут глаза. Машина стоит прямо у калитки. Большая машина. Внедорожник. Чёрный, блестящий, такой дорогой, что в Горюново их отродясь не видали.

У меня перехватывает дыхание.

Нет.

Не может быть.

Я отшатываюсь от окна, прижимаюсь спиной к стене. Ладони потеют. В горле пересыхает.

— Ба! — кричу я. — Не открывай! Не подходи к двери!

Но поздно.

Я слышу шаги. Бабушкины шаркающие, торопливые. Она идёт к входной двери, ворчит:

— Кого там принесло в ночи? Когда люди спят?

— Ба, не открывай! — говорю я, но голос срывается.

Дверь скрипит.

Я слышу, как лай Бобика переходит в радостный скулёж, он почему-то рад, глупая собака.

Потом — голос: низкий, бархатный, такой знакомый, что у меня подкашиваются колени.

— Здравствуйте. Извините за поздний визит. Я ищу Леру. Валерию.

Бабушка молчит. Наверное, рассматривает незваного гостя.

— Вы кто такой? — слышу я её голос. С подозрением, с вызовом. Бабушка — бабушка, она никого не боится.

— Александр, — говорит он. — Я её муж.

Я замираю.

Муж?

Он сказал «муж»?

— У неё нет мужа, — отвечает бабушка жёстко. — Девка она одинокая. И вы, мил человек, если шутки шутить, то не по адресу.

Я выглядываю из-за косяка.

Он стоит на пороге.

Изменился. Похудел, что ли? Или просто устал? Волосы длиннее, чем были, собраны в низкий хвост. Глаза — тёмные, ввалившиеся. На нём тёмное пальто, ботинки в грязи.

Он не замечает меня сразу.

Смотрит на бабушку, говорит медленно, почти просительно:

— Она уехала от меня. Сбежала. Это я отец ее ребенка.

Бабушка оборачивается.

Видит меня.

В её взгляде — тысяча вопросов. И упрёк. И, кажется, проснувшаяся жалость.

— Лерка, — говорит она. — Это кто? Правду он говорит?

Я открываю рот.

Закрываю.

Слёзы подступают к горлу, и я не могу их остановить.

А Александр поднимает глаза.

Видит меня.

Его лицо меняется. Словно кто-то снял с него груз, который он тащил годами. Он делает шаг вперёд, через порог, забыв спросить разрешения.

— Лера, — выдыхает он.

И в этом одном слове — всё: боль, отчаяние, надежда.

Бабушка вздыхает тяжело, отступает в сторону.

— Проходите уж, — бурчит она. — Только разуйтесь. И не орите, тут люди спят.

Александр перешагивает через

А я стою, прижимая ладони к животу, и чувствую, как внутри шевелится малыш — будто тоже знает, что кто-то важный наконец-то пришёл.

Глава 27

Александр .

Я нашёл её.

Семь месяцев, двадцать три дня и почти четыре тысячи километров поисков. Семь месяцев я жил как зверь в клетке: рвал телефонные трубки, перерыл всю страну, нанял лучших детективов, перетряхнул её прошлое, её подруг, её возможные маршруты. И всё — глухо. Как сквозь землю провалилась.

Утром после нашей встречи с Лерой я нашёл в комнате пустую кровать, и эту дурацкую записку на тумбочке: «Не ищите. Я ушла навсегда. Прощайте».

Я разорвал её в клочья.

Жанна в тот день попалась под горячую руку. Зашла в кабинет без стука, начала что-то говорить про раздел имущества, про свою долю, про то, что «эта девица всё равно не подходит для тебя». Я не выдержал. Схватил со стола статуэтку — ту самую, из библиотеки, которую Лера протирала тряпкой — и швырнул об стену в сантиметре от её головы.

— Убирайся, — сказал я. Голос был спокойным, а в глазах, наверное, черти плясали. — Убирайся, пока я не вернул тебя к отцу без всего!

Жанна побледнела, но смолчала. Вышла. С тех пор мы виделись только в присутствии адвокатов.

Развод оформили через три месяца. Она получила деньги, бизнес остался со мной, дом — тоже. Я думал, полегчает. Не полегчало.

Потому что Леры не было.

А потом я вызвал Свету в тысячный раз на беседу со мной, и она проболталась!

— Она беременна, — выпалила Света. И заплакала. — Она от вас беременна. Сказала мне за неделю до того, как сбежала. У неё тест был с двумя полосками, я сама видела. А потом она исчезла. Я молчала, потому что она просила. Но я больше не могу.

Я не дышал.

— Где она? — спросил я, и голос мой был чужим, хриплым, сломанным.

— Не знаю. Честно, не знаю. Но, когда мы последний раз с ней разговаривали по телефону, то она говорила что-то про бабушку. Похоже, что она в посёлоке где-то... я не помню. Она не говорила точный адрес, боялась, что вы найдёте.

— Найду, — сказал я.

Детективы отработали за два дня. Поселок Горюново, пять улиц, дом бабушки Зинаиды Ильиничны. Я вылетел туда пулей, на машине по убитым дорогам, через поля, через грязь — и вот я здесь.

Стою на пороге её дома. Собака лает, но не зло, а скорее радостно — глупая, меня, наверное, за своего приняла.

Я постучал. Открыла сухая, жилистая старушка, с цепкими глазами.

— Здравствуйте, — сказал я. — Извините за поздний визит. Я ищу Леру. Валерию.

Она смерила меня взглядом. Потом спросила:

— Вы кто такой?