— Зачем тебе тапки-единороги? — спросила я, когда мы вышли из очередного магазина.

— Затем, что жизнь слишком коротка, чтобы ходить в скучных тапках, — философски заметила она.

Потом мы зашли в кафе. Маленькое, с венскими стульями и круассанами в витрине. Заказали кофе, два куска чизкейка и картошку фри, потому что Света сказала: «Диета не про нас».

— Устала? — спросила она, когда я откинулась на спинку стула.

— Не то слово. Словно я не просто по магазинам ходила, а горы сворачивала.

— Знаешь, — Света понизила голос, оглядываясь по сторонам, хотя в кафе никого, кроме нас и сонного бариста, не было, — я заметила, что ты изменилась за эту неделю. Стала... молчаливее, что ли. И смотришь в одну точку.

— Работаю много.

— Врёшь, — мягко сказала она. — Я же вижу. Ты что-то не договариваешь. С того самого дня, когда ты вернулась из кабинета хозяйки и начала кидать вещи в чемодан.

Я молча крутила чашку с кофе. Коричневая жидкость плескалась о стенки, и в этом движении было что-то успокаивающее.

— Свет, — начала я и замолчала.

— Что?

— Я тебе скажу кое-что. Но ты должна поклясться, что это останется между нами. Навсегда.

Она выпрямилась. Её весёлые, озорные глаза вдруг стали серьёзными.

— Клянусь. Могила.

Я выдохнула. Слова не шли. Они застревали в горле, как комок сухой ваты.

— Та ночь... когда я напилась... это была не просто случайность. Я переспала с мужчиной. В баре. Я его не помнила, почти не помнила. А потом... потом он оказался нашим хозяином.

Света не ахнула. Не замерла. Она только медленно опустила вилку с кусочком чизкейка.

— Александр Сергеевич, — сказала она не вопросом, а утверждением.

— Да.

— Боже... — она провела рукой по лицу. — Боже, Лерка...

— Подожди, — я перебила её, потому что это было ещё не всё. — Это не самое страшное.

Я рассказала ей про кабинет. Про то, как Жанна сидела за столом и улыбалась своей холодной, кукольной улыбкой. Про её слова: «Роди нам ребёнка. Естественным путём». Про то, как она говорила о компенсации, о лучшей клинике, о том, что «ты никогда не увидишь этого ребёнка».

Когда я закончила, мои руки дрожали.

Света сидела белая как мел.

— Они... — голос у неё сел, она откашлялась. — Они охренели, Лера. Совсем охренели. Это... это же рабство какое-то! Это средневековье!

— Тише, — я оглянулась на бариста. Тот всё так же дремал за стойкой. — Тише, Света.

— А он? — она подалась вперёд. — Он что?

— Он встал и сказал: «У неё есть право выбирать. Она сказала нет».

Света выдохнула. Долго, шумно.

— Хоть что-то, — сказала она. — Хоть что-то человеческое в этом доме.

Я замолчала. В горле стоял ком.

— Никому, слышишь? — я посмотрела ей в глаза. — Ни слова. Ни бабушке Марфе, ни Надежде Фёдоровне, ни тем более кому-то из хозяев. Если Жанна узнает, что я тебе рассказала...

— Могила, — повторила Света. Она подняла правую руку. — Клянусь. Пусть я провалюсь сквозь землю. Пусть у меня вырастет третья нога. Пусть тапки-единороги превратятся в жаб. Я сохраню твой секрет.

Глава 19

Лера .

Следующие два дня превратились в ад.

Я думала, что после разговора в кабинете хуже уже не будет. Наивная. Жанна Сергеевна словно сорвалась с цепи — и теперь носилась по дому, оставляя за собой выжженную землю и перепуганных сотрудников.

В понедельник утром она вызвала меня к себе в спальню, чтобы «проверить качество уборки». Я перестилала её постель три раза. Три, Карл! Сначала ей показалось, что простыня недостаточно натянута. Потом, что пододеяльник лежит швами не туда. В третий раз она заявила, что от наволочки пахнет порошком.

— Вы же сами просили стирать с кондиционером, — тихо напомнила я, сжимая пальцы в кулаки.

— Я просила, чтобы было идеально. А это, — она брезгливо поморщилась, — отдаёт дешёвой химией.

Я промолчала. Ушла, перестирала всё заново, погладила, вернулась. Она даже не посмотрела в сторону кровати. Сидела у зеркала, красила ресницы и бросила через плечо:

— Оставь. Я больше не хочу этим пользоваться. Завтра купим новый комплект. Шёлк, двести нитей. Эту синтетику выбрось.

Комплект, который я только что перестирала, стоил, наверное, как моя месячная зарплата. Выбрось. Легко сказать.

Я вышла, сжимая в руках идеально чистые простыни, и почувствовала, как к горлу подступает комок. Не от обиды. От бессилия.

— Держись, — шепнула Света, когда я зашла в кладовую. — Она сегодня всех гоняет. Степану влепила за то, что пальму не туда поставил. Пальму, Лер!

— А я что? Я просто мусор, — буркнула я, сворачивая простыни.

Но самым страшным стал вторник.

В обеденный перерыв я сидела на кухне вместе с Надеждой Фёдоровной и Светой. Бабушка Марфа, как обычно, ворчала в углу над своим штопаньем. Пахло супом — свежим, наваристым, с укропом. Надежда Фёдоровна колдовала над кастрюлей, пробовала, подсаливала, снова пробовала.

— Вроде хорошо, — сказала она, вытирая ложку.

В этот момент в дверях появилась Жанна Сергеевна.

Мы все инстинктивно выпрямились. Даже бабушка Марфа отложила иголку.

— Что у нас на обед? — спросила Жанна тоном, не предполагающим ответа.

— Суп куриный, — ответила Надежда Фёдоровна. — Свежий, только сняла пробу.

— Налейте.

Повариха налила половник в белую фарфоровую тарелку, подала, замерла в ожидании.

Жанна взяла ложку, поднесла ко рту, хлебнула.

И тут же скривилась, будто выпила уксус.

— Это что за помои? — голос её был спокойным. Слишком спокойным. — Соли нет. Совсем. Вы не умеете солить, Надежда Фёдоровна?

— Я солила, Жанна Сергеевна, — повариха побледнела. — Попробуйте ещё, может, показалось…

— Мне не показалось, — Жанна медленно поднялась. Её лицо было белым, как мел, а глаза горели каким-то нездоровым, лихорадочным блеском. — Вы что, смеётесь надо мной? Вы считаете, что я не различаю вкусов?

— Да что вы, — начала Надежда Фёдоровна. — Я просто…

И тут случилось то, чего никто не ожидал.

Жанна схватила тарелку и швырнула её об стену.

Грохот был оглушительным. Осколки разлетелись в разные стороны, суп залил кафель. Мы все отшатнулись. Бабушка Марфа охнула. Света прижала руку ко рту.

Но Жанна не остановилась.

Она подошла к плите, где стояла кастрюля с супом, схватила её голыми руками (я видела, как дёрнулись её пальцы от жара, но она даже не поморщилась) и опрокинула прямо на пол.

Горячая жидкость разлилась лужицей по плитке, пар поднялся к потолку.

— Вы не умеете готовить! — закричала она. — Вы все не умеете ничего! Халтура! Безобразие! Я велю вас уволить сегодня же!

Надежда Фёдоровна стояла белая, как та самая посуда, губы её тряслись. Я никогда не видела её такой растерянной. Она работала в этом доме двадцать лет, я слышала. Двадцать лет варила супы, жарила котлеты, пекла пироги. И тут — за недосол — такой ад.

Жанна вылетела из кухни, хлопнув дверью так, что звякнули стаканы в серванте.

Мы стояли в тишине. Только пар медленно поднимался с пола, да где-то капала вода из крана.

— Мать честная… — выдохнула Света.

Надежда Фёдоровна медленно опустилась на стул, закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали. Я подошла, положила руку ей на спину.

— Всё будет хорошо, — сказала я, хотя сама в это не верила.

— Уволят, — глухо сказала она. — Уволят меня, Лерочка. Куда я теперь? Мне шестьдесят пять. Никому не нужна.

— Не уволят, — раздался голос бабушки Марфы. Мы все обернулись. Старушка сидела на своём стуле, сложив руки на коленях, и смотрела на разбитую тарелку. — Не посмеет. Николай Петрович не позволит.

Я тогда не придала этому значения. Думала, бабушка просто успокаивает повариху.

Но вечером по кухне поползли слухи.

Света, которая вечно всё вынюхивала и выведывала, прибежала ко мне в комнату с горящими глазами.

— Лерка! Ты не поверишь! Николай Петрович зашёл к хозяйке после обеда. Я сама видела, как он прошагал в её кабинет. И вышел оттуда красный, как рак!