— Что это? — спросил я. Голос прозвучал резче, чем хотелось.

Лера вздрогнула. Выпрямилась, вскинула подбородок — тот самый, знакомый жест, от которого у меня внутри всё переворачивалось.

— А вы не стучитесь? — спросила она. Голос севший, будто простуженный. Или будто плакала. Долго.

— Я спросил: что это? — Я кивнул на чемодан.

Она проследила за моим взглядом, потом снова посмотрела на меня. В её глазах было что-то, чего я раньше не видел. Не вызов, не злость, не страх. Смирение? Нет. Что-то более горькое.

— Я увольняюсь, — сказала она.

Тишина повисла в комнате, как удар. Я слышал, как за окном шумит ветер, как где-то далеко лает собака, как стучит моя кровь в висках.

— Нет, — сказал я.

Она усмехнулась. Криво, горько.

— Вы не можете мне запретить. Я не рабыня.

— Я не запрещаю. Я спрашиваю: почему?

Она отвела взгляд. Сжала край чемодана так, что побелели костяшки пальцев.

— Личные причины.

— Какие?

— Не ваше дело.

Я шагнул вперёд. Она не отступила, но я видел, как напряглись её плечи.

— Лера.

— Не называйте меня так.

— Лера, — повторил я, специально, чтобы она слышала. — Что случилось? Жанна? Она опять тебя доставала? Я разберусь, я...

— Не надо ничего разбирать! — Она повысила голос, и в этом голосе послышалось то, что она так старалась скрыть. Отчаяние. Чистое, беспомощное отчаяние. — Просто... просто отпустите меня. Пожалуйста. Я не могу здесь больше находиться.

Я стоял и смотрел на неё. На бледное лицо, на дрожащие губы, на руки, которые сжимали чемодан так, будто это был спасательный круг.

Что-то было не так.

Что-то серьёзное.

Я чувствовал это нутром.

Глава 22

Лера .

— Я увольняюсь.

Сказала и сама офигела от того, как это прозвучало. Словно не я, а какая-то железная леди из дешёвого сериала. Но назад дороги нет. Заявление уже в сумочке. Свернуто вчетверо, пахнет чернилами и моим отчаянием.

Александр стоял в дверях моей комнаты, загораживая выход своим широченным плечом, и смотрел так, будто я сказала, что продаю его любимый «мерс» на запчасти.

— Нет, — выдал он.

Я аж бровью повела. Серьёзно? «Нет»?

— Вы не можете мне запретить. Я не рабыня.

— Я не запрещаю, — голос ровный, а глаза бешеные. Непонятно, на кого злится — на меня или на себя. — Я спрашиваю: почему?

Потому что у меня под сердцем твой ребёнок, а твоя бывшая (или ещё не бывшая?) жена хочет его себе. Спасибо, нет.

— Личные причины, — выдавила я, отводя взгляд в сторону. Глаза у него сегодня какого-то слишком пронзительного цвета. Голубые, чтоб их. Я ненавижу голубые глаза.

— Какие?

— Не ваше дело.

Он шагнул ко мне. Я рефлекторно отступила, упёрлась копчиком в холодный подоконник. Позвоночник тут же напомнил, что спать на жёстком матрасе — удовольствие ниже среднего.

— Лера.

— Не называйте меня так.

— Лера, — повторил он с ещё большим нажимом. — Что случилось? Жанна? Она опять тебя доставала? Я разберусь, я…

— Да ничего не надо разбирать! — Голос сорвался на фальцет, и я сама испугалась. Потому что это был уже не спектакль. Это была настоящая, дикая, выворачивающая наизнанку истерика. — Просто… просто отпустите вы меня. Пожалуйста. Я не могу здесь больше находиться.

Он замолчал. Просто взял и замолчал. Стоял и смотрел на меня так, будто рентген делал. И от этого взгляда мне захотелось не провалиться сквозь землю, а вцепиться ему в лицо или в плечи, или разреветься. Я ещё не решила.

— Ты дрожишь, — констатировал он. Как будто я сама не знаю.

— Холодно.

— Врёшь.

— А вы не умничайте!

Я сделала шаг вперед, вцепилась в ручку чемодана. Хорошо хоть не закрыла его, а то бы сейчас пришлось открывать заново, а там всё в кучу свалено — помада, свитер, второй носок и этот дурацкий тест на дне косметички. Тест с двумя полосками.

Он вдруг шагнул ближе. Не рывком, а так — плавно, по-хозяйски. Я даже не заметила, как расстояние между нами исчезло. Теперь он был в полуметре. И пахло от него тем самым — кожей, дорогим парфюмом и почему-то мятой. Я ненавижу мяту. Ненавижу.

— Лера,— голос сел до хрипоты. Он провёл ладонью по лицу, как человек, который не выспался и всё никак не проснётся. — Не горячись. Я всё улажу.

— Что вы уладите? — Я даже усмехнулась, хотя было не до смеха. — Вы не можете уладить то, что…

Осеклась. Вовремя. Ещё секунда — и я бы ляпнула. «То, что я беременна». И тогда всё. Крышка. Приехали.

— Что? — Он прищурился. Взгляд стал колючим. Не зря он бизнесмен — чует, где собака зарыта.

— Ничего, — отрезала я. — Александр Сергеевич, я уезжаю сегодня. К матери. И меня здесь не будет. И точка.

— Тебе необязательно здесь работать, чтобы остаться, — сказал он.

Я зависла. Переварила фразу. Пережевала. Выплюнула обратно, потому что вкус у неё был какой-то странный.

— В каком смысле?

— Останься, — он сделал паузу, будто подбирал слова, которые меня не напугают. — На правах гостьи. Моей гостьи.

Тишина. Я смотрела на него и ждала, когда он скажет «ха-ха, это шутка». Но он не сказал.

— Вы… — я закашлялась, потому что слюна пошла не в то горло. — Вы совсем с ума сошли?

— Возможно.

— Я не собираюсь с вами спать! — выпалила я, чувствуя, как горят щёки. — Даже не думайте! Я вам не шлюха, чтобы продаваться за еду и койко-место.

Он дёрнулся. Прямо лицом дёрнул. Будто я его пощёчиной огрела.

— Господи… — он схватил меня за плечи. Не больно, но крепко. Пальцы горячие, даже через кофту чувствуются. — Ты почему всё выворачиваешь? Ты не понимаешь, что ты мне нравишься? Что я… — Он запнулся, сглотнул. — И у меня язык не повернётся тебя так назвать. Слышишь? Никогда.

У меня внутри всё перевернулось. Где-то в районе солнечного сплетения. И внизу живота. И в груди. Чёрт, чёрт, чёрт.

— Не надо, — прохрипела я. — Не надо таких слов. Они ничего не меняют.

— А что меняет?

— Ничего. — Я скинула его руки. Он не сопротивлялся, но смотрел так, будто я вырываю себе сердце, а он просто держит зажигалку. — Я уезжаю, Александр. И не пытайтесь меня остановить.

Он отступил на шаг. Я уже мысленно похвалила себя за стойкость, когда он вдруг усмехнулся. Нехорошо так усмехнулся. По-деловому.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда напоминаю про контракт и трудовой кодекс.

— Что? — Я даже переспросила сдуру. До меня не сразу дошло.

— Не можешь уйти просто так, — он развёл руками, изображая святую невинность. — Обязана отработать две недели. Это закон.

Я вытаращилась на него. Закон? Какой закон? Я работаю горничной, нанять новую не проблема!

— Что? — переспросила я снова, потому что мозг отказывался переваривать этот бред.

— Ещё две недели, — спокойно повторил он. — Ты здесь ещё две недели.

Я стояла и смотрела на него. Он стоял и смотрел на меня. И в его глазах горело такое… такое упрямство. Такое отчаянное, детское «ну пожалуйста, ну останься».

Чего он этим добьётся? Думает, за это время я передумаю уходить? Думает, он сможет меня переубедить? Переманить на свою сторону?

Я открыла рот, чтобы выдать ему всё, что я думаю о его кодексе и его контракте. Про трудовую инспекцию, про прокуратуру, про маму, которая работает в ЖЭКе и знает пару юристов из общаги.

И закрыла рот.

Потому что он стоял. Стоял и смотрел. И в его взгляде было что-то, от чего у меня сжалось сердце. Не от жалости. Нет. От чего-то другого. От того, что я, дура набитая, понимала: он не врёт. Он правда не хочет, чтобы я уезжала. И ему плевать на контракт. Ему просто нужны эти две недели. Чтобы…

Чтобы что?

Я вздохнула. Потянулась к сумочке. Нащупала пальцами угол конверта. Заявление. Готовое, подписанное. Можно швырнуть ему в лицо и уйти прямо сейчас, не оглядываясь.

Или…

— Две недели, — сказала я вслух, как будто пробуя слова на вкус. С кислинкой. С горечью.