— И что?

— А то! — Света присела на край моей кровати и зашептала: — Марфа слышала (она в это время мимо проходила, ну, случайно, конечно), как Николай Петрович сказал Жанне Сергеевне: «Если вы тронете Надежду Фёдоровну, я уйду вместе с ней. А без меня ваш дом развалится за неделю».

— Серьёзно? — я округлила глаза.

— Ещё как серьёзно! — Света аж подпрыгнула. — А потом он добавил: «Я всё помню, Жанна Сергеевна. И про ту историю с документами тоже». И она замолчала. Представляешь? У неё челюсть отвисла, и она замолчала!

Я присвистнула.

Николай Петрович, наш каменный, бесстрастный управляющий, вдруг оказался с характером. И с компроматом, кажется. В доме уже шептались, что он знает про хозяев такое, что им самим не поздоровится.

— Значит, Надежду Фёдоровну не уволят? — уточнила я.

— Похоже на то, — Света довольно улыбнулась. — А Жанна теперь бесится, но молчит. Степан видел, как она вечером в саду ходила кругами и рвала листья руками. Прям с ветками.

— Съехала с катушек, — констатировала я.

— Давно.

Мы помолчали. Я думала о том, как же быстро рушится этот красивый, идеальный мир. Хозяева разводятся, жена устраивает истерики, муж исчез в неизвестном направлении, а мы — горничные, поварихи, садовники — сидим и слушаем, как трещат швы на их дорогой, шитой золотом жизни.

Света ушла спать. Я выключила свет, завернулась в одеяло и закрыла глаза.

Засыпала я тяжело, как обычно. Мысли мешались, крутились, не давали покоя. И только когда за окном стало совсем темно, а храп бабушки Марфы достиг привычных децибел, я провалилась в сон.

И тут зазвонил телефон.

Я спросонья не поняла, где я и что происходит. В комнате темно, в руке вибрирует экран — незнакомый номер. Сбросить? Наверняка реклама. Или кто-то ошибся.

Пальцы сами нажали «ответить».

— Алло? — мой голос был хриплым, сонным, еле живым.

Тишина. А потом:

— Не поверишь, но я по тебе соскучился.

Этот голос.

Низкий. Бархатный. С той самой ноткой, от которой у меня внутри всё переворачивается.

Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Я села на кровати, чуть не свалив телефон. Сон сняло рукой. Но голос я постаралась сделать максимально равнодушным.

— Вы ошиблись номером, — сказала я.

— Не ошибся.

Я выскользнула из-под одеяла, на цыпочках прошла к двери, стараясь не разбудить Свету и бабушку Марфу. Босиком по холодному полу, прижалась спиной к стене в коридоре.

— Вы где вообще? — спросила я, хотя какая мне разница?

— Неважно.

— Вот и я так думаю. Неважно.

Он помолчал. А я услышала, как глупо колотится моё сердце. Прямо в уши отдаёт. Хорошо, что он не видит.

— Ты злишься, — сказал он.

— С чего вы взяли? — я скрестила руки на груди, хотя он этого не видел. Просто для убедительности. — Мне абсолютно всё равно, куда вы уехали и зачем.

— Врёшь.

— Не вру, — я повысила голос, потом спохватилась и перешла на шёпот. — Слушайте, Александр Сергеевич, сейчас два часа ночи. У меня завтра унитазы ваши драить с шести утра. Если вам скучно в командировке, найдите себе… ну, не знаю… игру в телефоне.

— А если я хочу слышать твой голос?

Я замерла.

Сердце — предательское, дурацкое, никуда не годное — снова ёкнуло. Я даже приложила ладонь к груди, будто это могло его успокоить.

— Мои услуги не бесплатны, — сказала я ледяным тоном. — Разговор с горничной после полуночи — двойной тариф.

Он тихо засмеялся. И этот смех… чёрт бы его побрал… прокатился по позвоночнику, как горячая волна.

— Я заплачу, — сказал он.

— У меня нет терминала.

— Лера.

— Что?

Он произнёс моё имя так, будто это было не имя, а пароль от сейфа. И я ненавидела себя за то, что мои колени стали ватными.

— Я скоро вернусь, — сказал он.

— Мне-то что?

— Тебе ничего. — Пауза. — А я хочу тебя увидеть.

— Увидите. В коридоре. С тряпкой. Как обычно.

— Ты специально такая равнодушная?

Я прикусила губу. Потому что да, специально. Но признаться в этом — значит, проиграть.

— Нет, — сказала я жёстко. — Я вам кто? Сотрудница. Наёмный персонал. И если вы забыли, то напоминаю: у вас жена, у меня — нет ни малейшего желания влезать в это дерьмо.

— Жены скоро не будет.

Я замерла.

— Что значит «не будет»? Вы её убьёте? — ляпнула я первое, что пришло в голову.

Он снова засмеялся. Дольше. Теплее.

— Нет. Разводимся.

Я сглотнула. В горле пересохло.

— Мне какое дело?

— Никакого, — согласился он. — Я просто делюсь новостями.

(Которые я и без него уже знаю).

— Не надо со мной делиться. Я не подружка, не психолог и не любовница.

— А кто ты?

Вопрос застал врасплох. Я открыла рот, закрыла. Потом нашлась:

— Я человек, который хочет спать. Спокойной ночи.

— Не клади трубку.

— Положите сами.

— Я не могу.

— Это ваши проблемы.

Я нажала «отбой» и прижала телефон к груди.

Стояла в тёмном коридоре, босиком на холодном полу, и чувствовала, как бешено колотится сердце. Прямо выпрыгивает.

— Дура, — прошептала я себе. — Какая же ты дура, Лера.

Вернулась в комнату, залезла под одеяло. Телефон положила экраном вниз, чтобы не видеть.

Он не перезвонил. Не написал.

Но я всё равно не спала.

Смотрела в потолок и думала: «Какого чёрта у меня подкашиваются колени, когда я слышу его голос? Я же ничего не хочу с ним строить! Ничего!»

А сердце, предательское, глупое, влюбчивое, билось в такт его имени.

«Александр. Александр. Александр».

— Заткнись, — прошептала я сердцу.

Оно не заткнулось.

Глава 20

Лера .

Прошла неделя.

Хозяин так и не приехал.

Я считала дни. Сначала на пальцах, потом в календаре телефона, куда зачем-то поставила напоминание: «Вернётся?» Вопрос с дурацким знаком вопроса, на который никто не знал ответа.

Николай Петрович на утренних планерках бросал одно и то же: «Александр Сергеевич задерживается по личным обстоятельствам». Света шептала мне по вечерам: «Может, он вообще не вернётся? Может, развод и всё — он продаст дом?» Бабушка Марфа ворчала, что «молодёжь понаехала, а хозяева разбежались».

А Жанна…

Жанна злилась. Это чувствовалось в воздухе огромнейшим напряжением. Она ходила по коридорам с каменным лицом, разговаривала сквозь зубы, а когда попадалась мне на глаза — смотрела так, будто я была лично виновата во всех её бедах. Может, так оно и было. С тех пор как я отказалась от её «предложения», она меня будто возненавидела.

Но это было полбеды.

Хуже было другое.

Последние два дня мне стало совсем плохо.

Я думала, что утренняя тошнота — это случайность. Что я просто переутомилась, не выспалась, нервничаю. Но когда меня выворачивало третий день подряд, а запах кофе, который я раньше обожала, начинал душить, то внутри что-то щёлкнуло.

Вчера я не смогла доесть суп. Надежда Фёдоровна обиделась, сказала, что «девушки нынче совсем ничего не едят». Сегодня утром меня вырвало дважды: первый раз — когда чистила зубы, второй — когда Света открыла банку с селёдкой.

— Ты бы к врачу сходила, — сказала она осторожно, но я отмахнулась.

А потом, уже днём, когда мы разбирали постельное бельё, меня словно током ударило.

Календарь в телефоне.

Я открыла его дрожащими пальцами, пролистала назад.

Месячные должны были прийти… пять дней назад.

Я замерла, глядя на экран. Сердце заколотилось где-то в горле, в ушах зашумело. Я перепроверила. Ещё раз. Ещё.

Новый цикл не начался.

— Лерка, ты чего? — Света заглянула через плечо.

Я резко убрала телефон.

— Ничего. Вспомнила, что забыла сделать.

Врала я плохо. Света посмотрела с подозрением, но не стала лезть.

А я ушла в комнату, закрылась в ванной и села на край холодной ванны, пытаясь вспомнить, когда в последний раз покупала тесты. Месяц назад? Два? Кажется в старой сумочке где-то на дне должны быть, я брала их на всякий случай, еще когда встречалась с Максом.