Комната прислуги.

Моя клетка.

Я вышла в коридор.

Шла на цыпочках, хотя знала, что ковры заглушают шаги. Почему-то боялась, что Николай Петрович выйдет из своей каморки, он иногда проверял всё в три часа ночи, как привидение. Но коридор был пуст. Тишина. Только где-то вдалеке гудел холодильник на кухне.

Чёрный ход.

Я нашла его в первый же день работы — на всякий случай. Дверь выходила в небольшой внутренний двор, а оттуда — калитка на улицу. Калитка, которую садовник Степан вечно забывал запирать.

Сегодня не забыл.

Запер.

Я дёрнула ручку, и металл даже не дрогнул.

— Чёрт, — прошептала я, прижимаясь лбом к холодному косяку.

Спокойно, Лера. Думай.

Главный вход? Там камеры. И охранник, который дремлет до утра, но может проснуться в самый неподходящий момент. Через окно? Высоко. Я не кошка.

Остаётся...

Забор.

Я выдохнула и пошла вдоль стены дома, туда, где заканчивалось освещение. В темноте, спотыкаясь о корни деревьев, таща за собой чемодан. Где-то залаяла собака — то ли на территории, то ли за забором. Я пригнулась, хотя меня никто не мог видеть.

Забор оказался невысоким. Кованая решётка, сверху — острые пики, красивые, но не слишком практичные для защиты. Может, хозяева думали, что воры боятся красоты? Идиоты.

Я перекинула чемодан через решётку. Он глухо стукнулся о землю с той стороны. Дёрнулась, прислушалась. Тишина.

Потом вцепилась пальцами в прутья, подтянулась, перекинула ногу. Металл впился в ладони. Свитер зацепился за один из пик — я дёрнула, ткань противно затрещала, но не порвалась.

Прыжок.

Ноги увязли в мокрой траве. Чемодан лежал рядом. Я схватила его, отбежала к дереву, прижалась к шершавому стволу, переводя дыхание.

Сердце колотилось уже где-то в горле.

— Только не плакать, — прошептала я. — Потом.

Я вышла на дорогу. Фонари горели редко, но луна светила ярко — спасибо, природа, хоть ты не подвела. До трассы было метров двести. Я шла быстро, почти бежала, спотыкаясь на кочках и корнях.

Чемодон стучал колёсами по асфальту, когда я наконец вырулила на шоссе.

Такси.

Я достала телефон. Пальцы дрожали, экран плясал. Приложение, заказ, адрес — любой адрес, лишь бы подальше. Ближайший город? Поезд? Автовокзал?

Я ткнула наугад: «Железнодорожный вокзал».

Машина приехала через семь минут.

Я загрузила чемодан в багажник, села на заднее сиденье, захлопнула дверь. Водитель, молодой парень в кепке, глянул в зеркало заднего вида, но ничего не спросил. Профессиональное любопытство? Или ему было плевать.

— Поехали, — выдавила я.

Такси тронулось.

И тут меня накрыло.

Слёзы хлынули не постепенно, они ударили, как волна. Всё, что я сдерживала днями, неделями, вырвалось наружу. Я зажала рот ладонью, но всхлипы всё равно вырывались, рвали горло, сжимали грудную клетку.

Я плакала.

Не красиво, не беззвучно — по-настоящему. С солью на губах, с соплями, с дрожью, которая колотила всё тело. Плечи ходили ходуном, зубы стучали, хотя в машине было тепло.

Водитель включил музыку: ненавязчивую, радио. Наверное, чтобы дать мне пространство. Или чтобы не слышать моих рыданий.

Господи...

Что я наделала?

Сбежала посреди ночи, как вор. Никому не сказала. Даже Свете. Она проснётся утром, а меня нет. Чемодан исчез. Кровать пустая. И записки — никакой. Только молчание.

А Александр?

Он придёт в зимний сад в десять утра. Будет ждать. Сначала с надеждой, потом с беспокойством, потом с гневом. Пошлёт Николая Петровича проверить мою комнату. Пусто.

Сбежала.

Горничная сбежала, не отработав две недели.

Я почти усмехнулась сквозь рыдания. Какая ирония. Он хотел меня удержать контрактом, а я перелезла через забор.

Как в дешёвом фильме.

Глупо.

Страшно.

Я уткнулась лбом в стекло. За окном мелькали фонари, деревья, редкие машины. Город приближался. Вокзал. Поезда. Билеты. Деньги — у меня было немного, а там решу.

Я провела ладонью по животу.

— Прости, малыш, — прошептала я. — Прости, что у тебя такая дурная мать.

Слёзы снова потекли по щекам.

Водитель прибавил громкости.

А я смотрела в окно на убегающие огни и понимала: обратной дороги нет.

Я сожгла мосты.

Теперь только вперёд.

В никуда.

Глава 26

Лера. Примерно семь месяцев спустя.

Посёлок называется Горюново. Пять улиц, магазин «Продукты», который пахнет керосином и вафлями, и вечный запах полыни с полей. Бабушка Зина, мамина мама, живёт здесь уже сорок лет. Дом у неё старый, крепкий, с печкой, которая греет так, что зимой ходишь в одной футболке, и с огородом, на котором бабушка всё ещё выращивает картошку для «вон тех обжор» (для себя и для меня).

Я приехала сюда глубокой ночью на попутке. С одним чемоданом, с двумя полосками внутри и с таким количеством страха, что его хватило бы на десять человек.

Бабушка открыла дверь, посмотрела на мой живот (тогда ещё плоский), на моё лицо, на чемодан. Сказала только:

— Заходи. Потом расскажешь.

И не стала ничего спрашивать до утра.

Теперь я живу здесь. Уже долгое время.

Мой живот уже заметен: круглый, упругий, как арбуз, который вот-вот созреет. Я часто кладу на него ладонь и чувствую, как там, внутри, шевелится кто-то маленький. Иногда толкается ногой, или кулаком? — и тогда я улыбаюсь. Даже когда очень тяжело.

— Шевелится? — спрашивает бабушка, глядя из-за печки.

— Шевелится.

— Ох, беспокойный будет. Весь в тебя.

— Или в отца, — тихо говорю я.

Бабушка замолкает. Она не знает, кто отец. Я не сказала. И не скажу. Она ворчит, конечно: «Принесла в подоле, как безмужняя какая, стыд-то какой». Но это ворчание, оно привычное, как скрип половиц. Я уже научилась не обижаться. Бабушка Зина из тех, кто сначала поругает, а потом носки свяжет и пирогов напечёт.

— В кого же ты такая бестолковая? — вздыхает она, подавая мне кружку с тёплым молоком. — В мать свою? Та хоть замуж выскочила, прежде чем тебя родить.

— Ба, ну сколько можно?

— А сколько можно молчать, от кого дитя? Соседки уже все глаза проглядели. Спрашивают: «Зина, а зять-то где?» А я им: «В командировке». Они не верят, конечно.

Я улыбаюсь в кружку. Командировка — это хорошо. Пусть думают, что муж у меня в командировке.

На самом деле мужа нет.

И не будет.

Я сама выбрала этот путь. Иду по нему одна, как канатоходец, только вместо шеста — моя гордость и это моё упрямство, от которого бабушка иногда закатывает глаза.

— Учёба твоя как? — бабушка садится напротив, пододвигает тарелку с пирожками.

— Нормально. Сессию сдала на четыре и пять.

— Это хорошо, — кивает она. — Учись давай. А то будешь как я — всю жизнь на огороде горбатиться.

Я киваю, хотя в душе знаю: я не хочу, как она. И не хочу, как мама. Хочу по-другому. Поэтому и поступила в университет. Онлайн, заочное отделение. Управление персоналом — звучит скучно, но практично. Через три года у меня будет диплом. А потом я найду нормальную работу, сниму квартиру, и мы с малышом заживём своей жизнью.

Но пока что — Горюново. И маникюр.

Курсы я нашла в районном центре. Два месяца ездила туда на автобусе по грязи, по холоду, с тошнотой на первом триместре. Когда получила сертификат, бабушка посмотрела на него и сказала: «Ну, хоть не зря время потратила». Высокая похвала от неё.

Теперь я принимаю клиентов на дому. Комнату отвели под «салон» — бывшая веранда, утеплённая, с окном во двор. Там стоит стол, лампа, мои лаки, базы, топы. Клиенты — в основном соседки. Тётя Галя — с жёлтыми ногтями от курения, Света из второго подъезда (не путать с моей Светой, той, московской), вечно недовольная Ленка-продавщица.

— Что ты там колдуешь? — ворчит Ленка, пока я запиливаю ей ногти. — У тебя ручки золотые, девка, но характер, как у осла.

— Спасибо за комплимент, — отвечаю я, не поднимая головы.